— с населением в девять раз превышающим российское и с ВВП вдвое большим. И никто, кроме Запада, не сможет или не захочет помочь России в роковой момент, когда ей придется защищать от него Сибирь.
Так какой, спрошу снова, смысл повторять в этой новой реальности всё ту же яростную антизападную риторику? Впрочем, потому наши неоконсерваторы и эпигоны, что самостоятельно ничего нового, тем более способного вдохновить сегодняшнюю молодежь, придумать не в силах. А ведь молодежь сейчас в России ученая. Она разъезжает по заграницам, набирается ума-разума в университетах Америки и Европы, дышит воздухом постиндустриального мира.
По одной уже этой причине классические «парадоксы», очаровывавшие, как мы помним, современников, должны представляться новому российскому поколению скорее доисторическими древностями, нежели руководством к действию. И еще меньше у него оснований верить эпигонам обанкротившихся классиков Русского проекта. В этом смысле мы можем надеяться, что именно новое поколение окажется, вопреки всем расчетам эпигонов, мощным резервом российского либерализма. Если конечно, деморализованная сегодня либеральная элита (и я говорю не столько даже о политиках, сколько о либералах в науке, литературе, историографии, кино или театре) поймет, наконец, в чем её настоящая задача.
«Надежды маленький оркестрик»
Конечно, в значительной степени деморализация сегодняшних либералов объясняется шоком, вызванным сменой режима, националистическим обновлением правящей элиты и тем, что коллективный организатор общественного мнения, центральное телевидение, оказалось в руках неоконсерваторов. В результате либералов представляют публике как антигосударственников, антипатриотов, сторонников «великих потрясений» и вообще всяческой нестабильности.
Но ведь это всё преходяще, пена на поверхности исторического потока. Проблема в том, чтобы эти политические изменения не стали необратимыми, как стали они в эпоху Николая. И тут следует прислушаться к Чаадаеву, который гениально угадал, что необратимыми становятся политические изменения, лишь если закреплены культурным «переворотом в национальной мысли» и неминуемо вытекающим из него моральным обособлением от Европы. Иначе говоря, именно тем, что готовят сегодня неоконсерваторы. Вот почему центральный фронт борьбы либеральной элиты должен проходить сегодня не столько в сфере политики, сколько в сфере культуры. И настоящая её задача в том, чтобы предотвратить «переворот в национальной мысли» или, что то же самое, обезоружить генералов Русского проекта. И выполнить эту задачу можно лишь одним способом — не только идейно разгромив эпигонов «новых учителей», но и сделав их посмешищем в глазах интеллигентного электората и в особенности нового поколения.
Имея в виду многократное интеллектуальное превосходство либералов над эпигонами, это вполне, я уверен, возможно. Фигурально говоря, я не могу это сделать, я всего лишь историк. Но Эльдар Рязанов или Марк Захаров могут. Разумеется, если вспомнят, как умели они возвыситься над своими цеховыми интересами в недоброй памяти советские времена. Вот я и говорю: либеральный потенциал современного российского общества громаден. Просто общество это сбито с толку, дезориентировано. Для того, может быть, и написал я эту книгу трилогии, чтобы рассеять туман, чтобы показать, как страшно и стыдно было жить интеллигентному человеку в николаевскую эпоху развитого национализма. В эпоху, над возрождением которой денно и нощно работают наши сегодняшние неоконсерваторы. Ничуть, как мог убедиться читатель, не менее страшно и стыдно, чем во времена развитого социализма.
Я не говорил бы об этом с такой уверенностью, если бы перед глазами у меня не стоял пример того, как один мужественный либерал оказался способен рассеять туман деморализации, цинизма и страха, при помощи которого неоконсерваторам почти удалось обмануть великий народ.
Пусть пример этот взят из опыта другой страны, другой реальности. Тем не менее по некоторым параметрам он необыкновенно напоминает сегодняшнюю ситуацию в России. Дело происходило в нынешней сверхдержаве в середине 2003 года. Практически все командные высоты в стране были в руках Республиканской партии — администрация президента, правительство, обе палаты Конгресса, большинство Верховного суда, значительная часть СМИ, в особенности самых массовых в Америке — радио. А республиканцы, в свою очередь, оказались после и сентября 2001-го в плену у своих собственных «новых учителей», тоже, как в России, неоконсерваторов, зараженных наполеоновским комплексом. Сам президент выглядел марионеткой в их руках. А рейтинг его между тем был высок, колебался между 60 и 70 процентами.
Казалось, что в стране вот-вот произойдет чаадаевский «переворот в национальной мысли». Америка противопоставила себя Европе и готова была к моральному обособлению от неё. «Америка может всё, чего же более?» — парафраз лозунга, предложенного, как помнит читатель, еще в 1838 году Погодиным, звучал в 2003-м в американских сердцах, как звучал он полтора столетия назад в русских. Сверхдержавный «Американский проект» (назовем его так по аналогии с Русским проектом наших эпигонов) обволакивал страну.
Тем более, что партийная машина оппозиционных Демократов буксовала. Обманутые опытом двукратного триумфа Билла Клинтона (в 1992-м и 1996 гг.), обязанного своими победами политике компромисса с республиканцами, они выглядели решительно неспособными понять, что катастрофа и сентября радикально изменила политическую ситуацию в стране и сделала компромисс невозможным. Я не говорю уже о том, что любая попытка выступить против Верховного главнокомандующего в разгар войны считалась антипатриотической и потому обреченной. И уж такое царило среди либералов ощущение бессилия и безнадежности, что хоть телевизор не включай. Похоже на Россию?
Но вот нашелся в стране бунтовщик, по сути, диссидент (поскольку восстал он не только против правящей партии, но и против руководства своей собственной). Зовут его Говард Дин. По профессии врач, откровенный либерал. В прошлом пятикратно избирался на пост губернатора маленького штата Вермонт (губернатора там избирают каждые два года). Впрочем, за пределами Вермонта никто о нем в стране не слышал. И тем не менее Дин ринулся в бой, призвав страну к бескомпромиссной борьбе против Американского проекта (называл он его, конечно, иначе, но смысл его борьбы от этого не менялся). Ясное дело, проверенных путей в его распоряжении не было, как нет их в распоряжении российских либералов. И вообще никаких путей видно не было. Кроме разве непосредственного обращения к молодежи, которая, как мы сейчас увидим, и оказалась решающим резервом американского либерализма.
Вот и обратился Дин — по Интернету — к студенческим советам университетов с призывом помочь ему обуздать неоконсерваторов. И молодежь, вопреки предсказаниям циников, откликнулась. Непрерывным потоком пошли к нему студенческие пожертвования, мизерные, конечно, от ю до 77 долларов. Но началась цепная реакция: подняла голову поверженная, казалось, либеральная интеллигенция. И пожертвований было так много, что к началу предвыборной кампании в январе 2004 года Дин собрал 41 миллион долларов. Из самых отдаленных штатов съезжались молодые волонтеры, готовые хоть бесплатно работать на его кампанию. И за какие-нибудь полгода
