Говард Дин превратился в национальную фигуру, в грозную для «новых учителей» силу.
Нет, опыта в большой политике у него не было и стать президентским кандидатом от оппозиционной партии он, конечно, не мог. Но в этом ли дело? Под воздействием его кампании президентская гонка и даже вся политическая ситуация в стране изменились неузнаваемо. Вот пример. Когда еще в мае 2003 года Дин провозгласил на всю страну, что «нам действительно нужна смена режима, но не в Багдаде, а в Вашингтоне», Америка ужаснулась немыслимой дерзости. Но когда 29 августа 2004 года, накануне открытия Республиканского съезда, полмиллиона человек вышли в Нью-Йорке на самую многочисленную в этом поколении демонстрацию протеста, лозунг Дина был написан гигантскими буквами на десятках тысяч плакатов, а газеты трактовали смену режима в Вашингтоне как нечто рутинное, заурядное.
И возможно это стало лишь в результате цепной реакции, вызванной отчаянным выступлением Дина. Ибо в борьбу включилась культурная элита Америки: документалисты, актеры, музыканты. Километровые очереди терпеливо выстаивали у кинотеатров, чтобы посмотреть «Фаренгейт, и сентября» Майкла Мура, факт неслыханный в истории документального кино. Комедийная программа Джона Стюарта, беспощадно высмеивавшая имперские амбиции неоконсерваторов, побила все рекорды популярности. Звезды рок-музыки во главе с легендарным Брюсом Спрингстином поехали по Америке с антинационалистической программой. Вот это я и называю цепной реакцией.
Дин, можно сказать, воскресил для политической жизни американскую молодежь, даже ту её часть, которая вообще никогда не голосовала. Он разрушил миф, что критиковать Верховного Главнокомандующего во время войны непатриотично. Он консолидировал партию, деморализованную поражением на выборах 2000 года. И пусть не стал он президентом, но после его сокрушительной критики страна уже не окажется легкой добычей проповедников «особого пути Америки». Во всяком случае никто больше не говорил о компромиссе с ними. Над их идеями смеялись. Их презирали. Американский проект был серьезно, скорее всего безнадежно, скомпрометирован.
Не случайно, наверное, одного из ведущих президентских кандидатов Барака Обаму называют сегодня «вторым Говардом Дином».
Вот такая история, которую я наблюдал собственными глазами — от начала до конца, от отчаяния до триумфа.
Предвижу шквал возражений. В конце концов Америка и впрямь совсем другая страна, с другими политическими традициями и массовой психологией, несопоставимо более религиозная и мессианская, чем современная Россия, но и более свободная. Однако ситуация-то все равно, согласитесь, схожая. Имперская идеология неоконсерваторов с их великодержавными проектами представляет одинаковую опасность по обе стороны океана. И пример Дина свидетельствует, что даже в условиях, когда у противников Американского проекта не было, вроде бы, никаких шансов, воевать с ним оказалось возможно. И сокрушить его, и сделать неоконсерваторов посмешищем в глазах общества тоже возможно.
Ситуация либералов России, конечно, более суровая. Но ведь и в России есть и Интернет, и студенческая молодежь, пока еще не отравленная неоконсерватизмом, есть либеральная интеллигенция, для которой жизненно, а не риторически, важно чувствовать себя «свободными людьми в свободной стране», по словам президента Путина. Единственное, выходит, чего в ней сегодня нет, это своего Говарда Дина. Дерзкого лидера, способного поднять людей с колен и объяснить им, что националисты, проповедники несвободы, эпигоны «новых учителей», только их страхом и сильны.
С точки зрения истории-странницы
С высоты своего опыта в долгой ретроспективе она меня поправляет. Нет, свидетельствует она, многого еще не хватает России, чтобы произвести своего Говарда Дина. И напоминает о замечательных реформаторах, каждый из которых мог бы стать Дином, но не стал. Напоминает о Вассиане Патрикееве в 1520-е и об Алексее Адашеве в 1550-е, и о Михаиле Салтыкове в 1610-е, и о Дмитрии Голицыне в 1730-е, и о Никите Муравьеве в 1820-е. И все это лишь на протяжении первых трех столетий российской государственности. Да ведь, как слышали мы от Пушкина, и Чаадаев в Риме был бы Брут...
В одном, впрочем, история-странница, кажется, согласна. Не со мною, конечно, но с тем же Чаадаевым: бояться надо не политического режима, а культурного «переворота в национальной мысли». .Лишь три правителя в прошлом России сумели добиться такого «переворота» и в результате на поколения поссорили страну с Европой — Иван IV, Николай I и Сталин. Каждый из этих «переворотов» привел в конечном счете к грандиозным катаклизмам. И поэтому первоочередная задача действительно в предупреждении еще одного такого «переворота». Согласна история-странница и в том, что предупредить его способна лишь либеральная, европейски ориентированная элита, умеющая, говоря словами Чаадаева, «любить свое отечество по образцу Петра Великого, Екатерины и Александра».
Другой вопрос, что элита эта имеет странное свойство сама себя разоружать. Воплощалось это её свойство всегда — и при Адашеве, и при Голицыне, и даже при Гайдаре — в одном и том же, в пренебрежении «национальной мыслью». И поэтому, естественно, их оппоненты, консервативные националисты, неизменно мобилизовали национальную мысль против них.
Актуальный пример — уже известный нам либеральный парадокс: «позади у нас тысячелетнее рабство, но за ближайшим поворотом европейская свобода». Проблема даже не в самом этом парадоксе, а в том, что его сочинителям и в голову не приходит немедленный политический эффект такого их невежества. Не зря же не устают повторять эпигоны «новых учителей», что либералы — чужаки на русской земле, во всяком случае, агенты чуждой, враждебной России цивилизации, поставившие себе целью её разрушить. И для большего эффекта намеренно смешивают приверженность гражданским свободам, в которой, собственно, и состоял всегда смысл либерализма, с «либерализмом экономическим», который вообще из другой оперы. Короче, невозможно отвоевать у них «национальную мысль», не освободившись от этого парадокса.
Да и с какой, собственно, стати должны современные либералы отрекаться от своей родословной, от мощной и славной либеральной традиции, укорененной в России с самого начала её государственного существования? Напротив, казалось бы, должны они её всячески пропагандировать, стараться сделать её привычной, если угодно, обыденной составляющей современной российской культуры. В особенности имея в виду массовую психологию, отторгающую чужаков как учителей жизни. Ведь без этой традиции Европейский проект попросту повисает в воздухе.
А это важно первостепенно: без него им в сущности нечего противопоставить московитской пропаганде неоконсерваторов. Я не говорю уже о том, что только Европейский проект способен продемонстрировать, что либералы в России оклеветаны: никакие они на самом деле не антигосударственники и не антипатриоты. Борются они не против государства, а против унизительного государственного патернализма. Борются за государство российско-европейское, опирающееся на старинную русскую культурную и политическую традицию.
Вот почему европейская ориентация не может не стать центральным пунктом программы российского либерализма, если он хочет иметь хоть какой-то шанс повлиять на будущее страны. И
