капиталом, лишен здоровой основы. Как можно снабжать Германию капиталом, лишая ее собственного капитала полностью?»282
Таб. 1. Выплаты по Репарациям и по Плану Дауэрса, млн. RM283
Социальные изменения, произошедшие в Германии, были вызваны не столько вдруг полевевшими правыми, стоявшими у власти, сколько необходимостью сохранения социальной стабильности, после обнищания средних классов во время гиперинфляции, и расширения внутреннего рынка сбыта, в условиях ограниченных внешних рынков. Уровень производительности труда, при прочих равных условиях, определяется размерами рынков сбыта. Кредитная пирамида Даурса стала рушиться именно тогда, когда она уперлась в пределы платежеспособного рынка.
По плану Дауэрса Германии должна была получить 30 млрд золотых марок, но с 1924 по 1929 гг. успела взять всего 13,7 млрд рейхсмарок (RM)284, выплаты репараций с 1924 по 1929 гг., с процентами по плану Дауэрса, составили 10,3 млрд285. Примерно 40–45 % этой суммы было уплачено в виде материальных поставок, остальное – за счет иностранных кредитов286. В 1929 г. дефицит консолидированного бюджета Германии составил 1,2 млрд RM или 14 % текущих доходов бюджета287.
План Юнга
На «помощь» вновь пришли американцы. «План Юнга»288, принятый летом 1929 г., устанавливал репарационные платежи в размере до 2 млрд RM для первых 37 лет и 1607–1711 млн. RM для последующих 22 лет. (т. е. Германия должна была платить репарации почти 60 лет, до 1988 г.). Таким образом, в отличие от плана Даурса ежегодные платежи Германии были несколько снижены (на 0,5 млрд RM), но с другой стороны – определены общая сумма и сроки выплат. Отменялся международный контроль над бюджетом Германии и данными Германией обязательствами. Германия снова становилась хозяйкой собственных железных дорог. Заложенные предприятия освобождались от залога, а генерального агента Комиссии по репарациям сменял Банк международных расчетов в Базеле289.
Но главным в этом плане было значительно ужесточение взимание платежей. Ежегодные платежи требовалось выплачивать только валютой. Кроме этого, в отличие от плана Дауэрса, где закон о защите трансфертов защищал немецкую валюту от обесценивания, план Юнга ставил часть годовых платежей (612 млн. плюс проценты по плану Дауэрса) вне законов, о защите трансфертов. Часть долга могла быть возмещена в ценных бумагах и продана частным инвесторам, чтобы выручить наличность для выплат Франции, которая взамен обязывалась к 1930 г. вывести войска из Рейнской области.
Руководитель немецкой делегации на переговорах по плану Юнга в 1929 г., президент Рейхсбанка Я. Шахт «предупреждал, что, учитывая высокие требования о возмещении ущерба, отказ от защиты трансферов и карательные санкции Плана Юнга, его принятие приведет Германию к глубокой депрессии и вызовет политический хаос»290. Тогда «любой здравомыслящий человек понимал, – подтверждал стальной магнат Ф. Тиссен, – что по плану Юнга залогом выполнения обязательств Германии становилось все ее национальное богатство…, (что) означало начало финансовой ликвидации Германии…»291.
«Спустя 11 лет после окончания войны этот план, – приходил к выводу историк И. Фест, – казалось, издевался над идеей «семьи наций»»292. Этот план, по словам А. Ритчла, подрывал даже те слабые перспективы на оздоровление экономики, которые еще оставались в Германии. Именно План Юнга обрушил германскую экономику в Великую Депрессию, даже раньше, чем она приобрела мировое значение293.
Действительно, немедленным следствием только объявления плана Юнга в марте 1929 г., еще до его ратификации, стал отказ внутренних и внешних кредиторов Рейхсбанку в новых кредитах, одновременно «ряду немецких частных банков пришлось приостановить платежи, так как они были не в состоянии выполнять требования американских банков по возвращению предоставленных им кредитов»294. Разразившийся и все более углубляющийся финансовый кризис повлек за собой радикализацию политической ситуации в Германии. Именно «План Юнга, – приходил к выводу Тиссен, – был одной из главных причин подъема национал-социализма в Германии»295.
Даже склонный к одиозности британский историк А. Буллок был вынужден признать: «Разносторонние усилия Гитлера и нацистов заполучить поддержку, предпринятые ими между 1924 и 1928 гг., являют собой неприглядную и бессмысленную картину. Совершенно очевидно, что до тех пор, пока обстоятельства не переменились в пользу нацистов и большие массы людей не прониклись их идеями, даже такие талантливые пропагандисты, как Гитлер и Геббельс, не могли ничего поделать и заставить к себе прислушаться»296. Эти «обстоятельства», указывает Ритчл, переменил План Юнга, который «привел к экономическому кризису…, и что более важно придал силу немецкому фашизму»297.
Самый важный документ современности
Версальский договор «это самый важный документ современности».
Д. Ллойд Джордж298
Свобода торговли
Можно ли, по правде говоря, верить в искренность людей, которые говорят о том, что война есть пережиток варварства, льющих слезы об ужасах войны, но в то же время не желающих добровольно уступить тех преимуществ, которые они уже захватили.
Н. Головин299
Третий пункт вильсоновской программы провозглашал «устранение, по мере возможности, всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли между всеми государствами… членам(и) Лиги наций. Оно означает уничтожение всех особых торговых договоров, причем каждое государство должно относиться к торговле всякого другого государства, входящего в Лигу, на одинаковых основаниях, а статья о наибольшем благоприятствовании автоматически применяется ко всем членам Лиги наций. Таким образом, государство сможет на законном основании… сохранить любые ограничения, которые оно пожелает, по отношению к государству, не входящему в Лигу. Но оно не сможет создавать разные условия для своих партнеров по Лиге. Эта статья, естественно, предполагает честную и добросовестную договоренность по вопросу о распределении сырья»300.
Доля США в мировом промышленном производстве в то время более чем в два раза превышала долю всех остальных участников Лиги вместе взятых. Принцип «свободы торговли», при подавляющем экономическом и промышленном превосходстве США, открывал рынки стран членов Лиги для сбыта американской продукции. Англия и Франция более чем отчетливо понимали это. Европейцы, указывал на этот факт глава американского совета по мореплаванию Э. Херли, «бояться не Лиги Наций…, не свободы морей, а нашей морской мощи, нашей торговой и финансовой мощи»301.
Но еще больше европейцев страшил более близкий и грозный соперник, указывал итальянский экс-премьер Нитти, – Германия: «Во всех странах Европы преобладает только один страх: немецкая конкуренция»302. Во Франции экономическая мощь даже поверженной Германии вызывала суеверный ужас: «Источники германской мощи, – утверждал Клемансо, – остались в основе своей нетронутыми»303, в то время, как наиболее промышленно развитые районы Франции, побывавшие под многолетней немецкой оккупацией, были разрушены. «Мы должны быть готовы к тому, что так или иначе нам придется встретиться с неведомой Германией, – восклицала газета «Тан», – Возможно, Германия потеряла свою армию, но она сохранит
