могло хватить атакующим, чтобы взойти на стены. Как говорил Цезарь, «нет такого храброго человека, которого неожиданность не смутила бы» (BG. VI. 39. 2. Пер. М. М. Покровского). Для такой неожиданности много людей было и не нужно[105].
Итак, как говорит Саллюстий, случай (fors) исправил промах (temeritas) Мария (Iug. 94. 7). «Уничтожающая оценка для полководца»[106]. Даже современные ученые порой склонны видеть в его успехе везение[107]. Но так ли оно на самом деле? Ведь ясно, что после первой неудачной попытки захватить крепость самым естественным решением являлся поиск подходов к ней в неохраняемых местах, и лигур нашел тропинку наверх явно не случайно, во время собирания улиток, а в ходе разведки местности по приказу проконсула[108]. Конечно, она могла не дать результатов. Но Саллюстий изображает дело так, будто Марий просто ждал, когда удача повернется к нему лицом, в действительности же он наверняка прилагал все усилия, чтобы обрести ее. Как тут не вспомнить рассказ Геродота (I. 84) о взятии Киром акрополя Сард, когда персидский воин Гиреад увидел лидийца, спустившегося в неохраняемом месте за шлемом, и привел туда других персов. Вряд ли и они отыскали путь наверх «случайно».
Мысль Саллюстия проста — Марий, поверив гаруспику в Утике, стал слишком полагаться на удачу и едва не потерпел унизительное фиаско, но более фортуне до самого конца Югуртинской войны не доверялся, предпочитая ей доблесть.
Казалось бы, победа была совсем близка — Югурта лишился едва ли не всех богатств и большей части владений. Однако он и в этой ситуации нашел выход, убедив вступить в войну царя Мавретании Бокха — Саллюстий пишет, будто Югурта пообещал ему треть своего царства. Очевидно, речь шла о западных землях, т. е. о тех самых, которые разорил Марий в ходе экспедиции к Мулукке[109]. И если он хотел этой операцией среди прочего предотвратить участие Бокха в войне[110], то замысел себя не оправдал — но только если он был именно таков. Вполне возможно, что проконсул не видел беды во вступлении в войну Мавретании — напротив, в случае победы его слава только возрастала. Не исключено, что Бокха подтолкнуло к такому шагу не только опасное приближение римлян к его границам и захват земель, которые он после обещаний Югурты считал своими[111]. Судя по всему, его зять успел отбить у римлян свою столицу — Цир-ту[112]. Такой успех мог произвести впечатление на Бокха; так или иначе, он выступил на соединение с остатками войск Югурты, хотя войны Риму, похоже, не объявил[113].
К Марию же прибыл с конницей из Италии квестор Луций Корнелий Сулла. Сейчас, в преддверии боев с Югуртой и Бокхом, это было особенно кстати. Весьма вероятно, что Сулла служил в Нумидии еще до мулуккской операции. Валерий Максим (VI. 9. 6) уверяет, будто поначалу молодой патриций, известный разгульным образом жизни, пришелся не по душе Марию, однако вскоре, похоже, завоевал его доверие. Со временем они станут лютыми врагами, но сейчас ничто этого не предвещало.
Проконсул двинулся к Цирте. Путь ему преградили войска обоих царей. Они, если верить Саллюстию, напали уже под вечер, надеясь на знание местности, которое поможет им и при победе, и при поражении. Писатель уверяет, будто бой шел беспорядочно, римляне сражались, не соблюдая строя, и лишь понемногу образовали кольцо. Сам Марий с отрядом всадников (турмой), состоявшим из лучших воинов и его приближенных, оказывал помощь там, где в этом возникала нужда и позволяла пробиться обстановка. Эта картина порой вызывает сомнения — ведь римские войска, находясь на марше, вполне могли, завидев неприятеля, выстроиться для битвы, Саллюстий же, как полагают, ради драматизации изобразил нечто больше похожее на «схватку с разбойниками, нежели сражение» (lug. 97. 5), живо напоминающее описание баталии при Мутуле[114]. Все это так, но перечисленные подробности сами по себе имеют мало значения, важна суть — враги теснили римлян. Под их натиском Марий велел воинам отступить на близлежащий холм[115], а на другом, где находился источник, но не хватало места для лагеря основным силам, велел остаться Сулле — свидетельство доверия квестору. Все это и впрямь напоминало битву при Мутуле, но не в драматических деталях, а по сути — тогда Метелл тоже разделил армию, и Рутилий закрепился на берегу реки. Однако если при Мутуле врагов удалось отбросить, то на сей раз римлянам пришлось ночевать на холмах (Sall. Iug. 98).
На рассвете, когда враги заснули, римляне неожиданно атаковали их и обратили в бегство. «Погибло в этом сражении больше людей, чем во всех предыдущих, ибо сон и небывалый страх помешали бегству» (Sall. Iug. 99). Орозий, если считать, что он имеет в виду то же сражение[116], приводит еще одну деталь — внезапный ливень будто бы привел в негодность оружие и снаряжение воинов Бокха и Югурты и тем обеспечил римлянам победу (V. 15. 16–17). Остается только гадать, почему он не сделал того же с оружием и снаряжением римлян, так что скорее всего перед нами позднейшая литературная выдумка[117].
Если верить Саллюстию, римляне наголову разгромили врагов. Но… всего через четыре дня те вновь появились перед ними, нисколько не утратив боеспособности[118] — очевидно, Марий не разгромил неприятелей, а просто прорвался через их позиции, возможно, через окружение. Конечно, это было важным успехом, но отнюдь не полной победой. Сообщение о том, что побежденных пало больше, чем в любой прежней битве, понятно, проверке не поддается и вполне могло быть «поэтическим» преувеличением. Однако не стоит и принижать успех Мария — судя по всему, это было первое крупное сражение, в котором он командовал. Бой пришлось принимать на марше, но проконсул не растерялся, сохранил контроль над армией и провел битву вполне достойно.
Дальнейшее продвижение его армии Саллюстий описывает как пример образцовой организации: войско шло в квадратном боевом порядке (quadrate agmine), конница Суллы прикрывала правый фланг, вспомогательные отряды Манлия — левый. В авангарде и в арьергарде шли манипулы легкой пехоты. Перебежчики, отлично знавшие местность, следили за передвижением врага — очевидно, Марий сделал выводы из прошлого вражеского нападения. Он «сам наблюдал за всем, появлялся всюду, хвалил или укорял каждого, кто этого заслуживал. Всегда наготове и при оружии, того же он требовал и от солдат. С той же осмотрительностью он и правил путь, и укреплял лагерь, и ставил когорты легионеров на страже у ворот, и располагал вспомогательную конницу перед
