— льстивым искательством (ambitio) консула, ибо именно эти люди его прославили и возвысили» (Sall. Iug. 86. 2–3). Авторы империи чем дальше, тем больше порицали такую меру. Современник Тиберия Валерий Максим писал: римский народ, «неутомимо перенося тяготы и опасности военной службы, прилагал все усилия, чтобы полководцам не приходилось приводить к присяге неимущих (capite censos), чья крайняя бедность вызывала подозрения и потому община не доверяла им оружия», но этот давний «обычай Гай Марий нарушил, включив в число воинов неимущих» (II. 3. 1). Он, по словам Эксуперанция, первым из римских полководцев «повел на войну неимущих, ненадежных и бесполезных граждан» (2. 9Z). Плутарх и вовсе пишет, будто Марий, став консулом, начал принимать в армию не только неимущих, но и рабов (Mar. 9. 1); всерьез это, естественно, воспринимать не приходится[83] — впервые такое он сделает только в годы гражданской войны.
Подобные сообщения дали ученым повод рассуждать о военной реформе Мария, которая привела к куда большей унификации в структуре, экипировке, обучении армии и, конечно, превращении ее в послушное орудие в руках полководцев, готовых в обмен на лояльность обеспечить воинам безбедное будущее[84]. Писали об армии «нового типа»[85], о лишенных «подлинного патриотизма» наемниках[86], готовых куда угодно идти за своим полководцем, только бы он обеспечил им победу и добычу, о том, что «новации Мария при наборе легионов стали, вероятно, важнейшим среди факторов, которые сделали возможными гражданские войны, закончившиеся лишь с установлением принципата»[87]. Позднее стали писать осторожнее, признавая, что еще со времен Второй Пунической войны начали снижаться требования к имущественному положению воинов, а Марий лишь сделал последний шаг, который только поэтому и стал «революционным»[88]. ««Реформа», не внеся […] ничего принципиально нового, тем не менее открыла все шлюзы, через которые и хлынули в армию различные слои неимущего населения»[89]. Однако «последний» шаг Мария не привел к каким-либо заметным изменениям. Не видно, чтобы число воинов из неимущих было велико и что они как-то повлияли на положение в армии, по-прежнему набиравшейся из крестьян. Если она и стала орудием римской смуты, то вовсе не потому, что Марий набрал в нее некоторое число бедняков[90].
Судя по всему, в тот момент набор всех желающих возмущения не вызвал, тем более что записывать пролетариев в легионы закон, насколько известно, не запрещал[91]. Другое дело, что у них не было средств на вооружение, и неясно, кто его им оплатил, казна или Марий из собственных средств[92]. Так или иначе, покончив с воинским набором, он отбыл в Африку.
Для Метелла решение об отстранении его от командования скорее всего стало ударом грома среди ясного неба. По словам Саллюстия, он «не огорчался бы так сильно, если бы отнятую у него провинцию отдали кому-либо другому, только не Марию». Поэтому проконсул не пожелал даже встречаться с Марием, чтобы передать под его начало войско — это сделал Рутилий Руф (Sall. Iug. 82. 3; 86. 5; Plut. Mar. 10. 1). Едва ли встреча старых боевых товарищей была теплой — наверняка преданный Метеллу Рутилий воспринял поведение Мария не иначе как самое подлое предательство в отношении командующего. Последний вернулся в Рим и целый год ждал триумфа. Но зато сенат еще и даровал ему почетное прозвище Нумидийского (MRR. I. P 554), хотя он не только не закончил войну[93], но даже не имел на своем счету ярких побед — битва при Мутуле таковой не являлась, о чем в Риме наверняка многие знали. Его преемник, несмотря на все свои блестящие успехи, подобных прозвищ не получит.
Марий, прибыв в Африку, энергично взялся за дело. Он обрушился на еще не разоренные области, давая воинам возможность обогатиться за счет грабежа, причем солдатам досталась вся добыча, тогда как обычно полководцы требовали сдавать ее им и лишь потом выдавали какую-то долю захваченного. Но главное, пожалуй, было в другом — требовалось превратить массу новобранцев в настоящих бойцов. Поэтому Марий завязывал лишь мелкие стычки, в которых новички чувствовали себя куда увереннее, чем в крупных сражениях. При этом за дисциплиной консул следил строго (Sall. Iug. 87. 1–3; 88. 2).
Однако неприятель не терял времени даром. Саллюстий сообщает о нападении Югурты и державшего его сторону племени гетулов на римских союзников, иначе говоря — на провинцию Африка. Это означало, что царь еще достаточно силен, подобные успехи могли привести к отпадению от римлян тех общин, которые Метелл заставил или уговорил подчиниться, и они могли перейти на сторону Югурты[94]. Марий принял меры, нанеся несколько ударов по отрядам Югурты и его союзников гетулов, когда те свозили добычу, а под Циртой обратил в бегство самого царя. И хотя Саллюстий и пишет, будто все это приносило славу, но не вело к окончанию войны (lug. 88.4), он не совсем прав: сначала нужно было вынудить врага к отступлению. Этого Марий добился[95]. Тесть Югурты мавретанский царь Бокх, очевидно, впечатленный успехами римлян, через своих посланцев уверял консула, что ищет дружбы римского народа. Теперь можно было начать наступление на стратегически важные города. Первой такой операцией явилась экспедиция против Капсы в юго-восточной Нумидии. Ее жителей Югурта освободил от податей, а потому пользовался их особой поддержкой. Саллюстий уверяет, что причиной похода против нее стало желание Мария повторить успех Метелла, когда тот захватил лежавшую в безводной местности Талу, где хранились сокровища царя; Капса находилась южнее, и воды там было еще меньше (Sall. Iug. 75–76; 89. 4–6).
Объяснение Саллюстия несколько наивно, но главное писатель передал верно — Марий хотел громкого успеха. Стоит учесть, что его консулат подходил к концу. Прекращение вражеских набегов на провинцию и удачные стычки вроде той, что имела место под Циртой, вряд ли производили сильное впечатление в Риме. А вот взятие Капсы могло стать такой победой, которая показала бы, что новый командующий ничуть не уступает прежнему и достоин оказанной ему чести[96]. Тогда можно было рассчитывать на продление полномочий в следующем году. Кроме того, в Капсе, как и в Тале, хранились сокровища царя (Strabo. XVII. 3. 12). Это позволяло, с одной стороны, лишний раз ослабить финансовое могущество Югурты, с другой — дать поживиться воинам (не говоря уже о себе и собственном окружении).
Заготовив необходимые припасы, Марий стремительным маршем выступил через пустыни к Капсе.
Когда до города оставалось несколько переходов, легионы двигались по ночам — для сохранения секретности, а
