командующего. «Спустя некоторое время выяснилось, что обвинение было ложным, и все горевали с удрученным Метеллом — все, кроме Мария, который, не стыдясь, говорил повсюду, что это дело его рук и что так он воздвиг на Метелла демона, мстящего за убийство друга» (Mar. 8. 1–5).
Всерьез рассказ Плутарха воспринимать не приходится: из вражды к Метеллу он будто бы не только погубил невиновного, но еще и не стеснялся этим хвастаться! Если первое теоретически возможно, то второе исключено в принципе, ибо Марий не мог не понимать, что такие не в меру откровенные заявления очень дурно скажутся на его репутации. Да и сомнительно, что судьи стали бы вынуждать Метелла казнить своего клиента или гостеприимца. И уж вовсе озадачивает сообщение о том, будто вскоре выяснилась невиновность Турпилия — каким образом[65]? Вполне вероятно, что преступное небрежение, которое привело к гибели множества римлян и италийцев, могло риторически приравниваться к измене, и вряд ли мнение судей изменилось в дальнейшем. А вот если предположить, что Плутарх воспользовался здесь враждебными Марию источниками, например мемуарами все того же Рутилия Руфа[66], то все становится понятно.
И вот здесь мы подходим к весьма важному сюжету — вражде Мария и Метелла. У Саллюстия и Плутарха он изложен по-разному. Саллюстий пишет, что незадолго до описываемых событий Марий приносил жертвы в Утике, и гаруспик предсказал ему во всем удачу: «Пусть он совершает то, что задумал, полагаясь на богов, пусть возможно чаще испытывает судьбу, и все окончится благополучно». Тогда Марий обратился к Метеллу с просьбой отпустить его в Рим для участия в консульских выборах, но проконсул ответил, что нельзя всем желать всего, арпинат и так многого достиг, но тот настаивал, и тогда командующий насмешливо заметил, что Марию не поздно будет добиваться консулата с его, Метелла, сыном, которому было тогда 20 лет (т. е. через 22 года, когда тот достигнет положенного законом возраста!)[67]. Тогда Марий будто бы ослабил дисциплину во вверенных ему частях, чтобы угодить воинам, перед римскими купцами в Утике хвастал, будто за несколько дней закончит войну, если его сделают консулом и поручат командование, побуждал воинов и коммерсантов в письмах порицать Метелла и агитировать за избрание его, Мария, консулом. Кроме того, арпинат обещал внуку Массиниссы Гауде, который, как считали, не совсем в своем уме, что сделает его царем Нумидии в случае гибели Югурты, Метелл же с Гаудой обращался не слишком уважительно, поскольку сенат не признал последнего царем Нумидии. В конце концов проконсул отпустил Мария в Рим, не видя смысла в его дальнейшем пребывании при армии (Sall. Iug. 64–65; 73. 2)[68].
У Плутарха несколько иная картина. Марий, деливший с воинами их труды и заботы, «быстро стал любимцем войска и наполнил всю Африку, а затем и весь Рим славой своего имени, ибо все писали из лагеря домой, что не будет ни конца, ни предела войне с варварами, пока Гая Мария не изберут консулом. Все это явно раздражало Метелла». И вот тогда-то Марий будто бы и добился казни Турпилия, похваляясь, что навлек на проконсула гнев «демона, мстящего за убийство друга». «С тех пор они враждовали открыто, и рассказывают, что однажды Метелл язвительно сказал Марию: «Так, значит, ты, милейший, собираешься покинуть нас и плыть домой домогаться консульства? А не хочешь ли стать консулом в один год вот с этим моим сыном?»» В Рим он отпустил его только за 12 дней[69] до консульских выборов (Mar. 7–8).
Таким образом, Марий погубил Турпилия только за то, что Метелла раздражала слава арпината. С другой стороны, не говорится, что Марий ослаблял дисциплину среди воинов ради популярности у них. Но не вызывает сомнений, что в целом и это глубоко враждебная Марию версия. У Саллюстия же все начинается с пророчества гаруспика. Оно побуждает арпината добиваться консульства, а в ответ — оскорбительное предложение подождать еще лет двадцать, и только после этого начинает вести себя неподобающе. В основе этого рассказа, несомненно, благосклонная к Марию традиция[70], другое дело, что Саллюстий придал ей свое видение — в его глазах опираться на предсказание жреца, а не на собственную доблесть, virtus, недостойно истинного римлянина (vir bonus). Поэтому-то Марий и начинает вести себя у него неподобающим образом.
Но что же произошло на самом деле? Обычно ученые не ставят под сомнение вражду Метелла и Мария до отъезда последнего в Рим. Однако трудно себе представить, чтобы легат посмел во время боевых действий вступить в открытую оппозицию командующему, да еще ослабил бы дисциплину в войске и открыто критиковал своего полководца. Это могло непоправимо подорвать его репутацию, не говоря уже о том, что Метелл просто отослал бы его на отдаленный участок фронта, на чем все и закончилось бы. Между тем наш самый ранний источник, Цицерон, сообщает: «Гай Марий, будучи весьма далек от надежды на избрание в консулы, после своей претуры уже седьмой год терпя неудачу при выборах[71] и, как казалось, не намереваясь когда-либо добиваться консулата, посланный в Рим Квинтом Метеллом, выдающимся мужем и гражданином, обвинил перед римским народом его, своего полководца, чьим легатом он был, в затягивании войны; если его, Мария, изберут в консулы, то он, по его словам, вскоре подчинит Югурту, живого или мертвого, власти римского народа» (Off. III. 79. Пер. В. О. Горенштейна с поправками).
Смысл слов Цицерона вполне ясен: Метелл не отпустил от себя Мария как человека, ставшего для него бесполезным, а скорее отослал с каким-то поручением. Уже давно высказывалась идея о ценности этого сообщения и его большей достоверности, чем рассказы Саллюстия и Плутарха[72], но от него отмахиваются, ссылаясь на то, что если бы Метелл захотел отправить кого-то в Рим в «командировку»[73], то предпочел бы строптивому Марию вполне лояльного Рутилия[74]. Однако из Цицерона вполне очевидно следует, будто арпинат начал выступать с нападками на своего командующего только в Риме — иначе говоря, до той поры вражды между ними не было. Саллюстий же, весьма склонный превращать свое повествование в исторический роман, перенес ее начало на более раннее время, когда Марий еще находился в Нумидии, чтобы придать остроты изложению, показать, как высокомерие нобиля Метелла толкает к несдержанности «нового человека» из Арпина.
Какими же в действительности были отношения между Метеллом и Марием? Несомненно, проконсул ценил своего легата и уже поэтому вряд ли хотел его избрания в консулы, ведь в этом случае он лишился бы
