толкового помощника. У Саллюстия Метелл в условиях опасности под Замой, прося Мария отразить вражеский удар, заклинает его их дружбой, per amicitiam (Iug. 58. 5), но за чистую монету принимать это не приходится[75]. Касательно же Мария Дион Кассий (fr. 89. 2–3) пишет, будто тот ненавидел знать и готов был порочить Метелла, поскольку последний принадлежал к числу нобилей и умело вел войну, тогда как сам арпинат, человек низкого происхождения, лишь начинал обретать известность. Конечно, Марий мог недолюбливать высокомерную знать, но лживость утверждений, будто он испытывал неприязнь к Метеллу за умение вести войну, очевидна. В то же время последний вряд ли одобрял честолюбивые замыслы своего легата, а потому и отправил его в Рим всего за 12 дней до выборов или чуть раньше, чтобы оставить ему мало времени для личного участия в агитации в свою пользу. Этот неверный расчет дорого обойдется Метеллу.
Не исключено, что Плутарх преувеличил и в действительности арпинат не выехал, а приехал в Рим за 12 дней до выборов, но и этого было очень мало. Конечно, он мог выдвинуть свою кандидатуру заочно[76], но еще требовалось организовать предвыборную кампанию. Вполне вероятно, что начало ей положили его сторонники — не только или даже не столько из симпатии к нему, сколько из желания положить конец влиянию Метеллов. Но и сам он, достигнув Города, подключился к предвыборной гонке. И хотя в Риме было не принято обещать избирателям какие-то блага в случае избрания, это не касалось того предмета, о котором заговорил Марий — он, как мы помним, обещал быстро закончить войну в Африке. Это было особенно важно, учитывая, что римские войска терпели от кимвров и тевтонов поражения одно за другим. Но критиковал ли арпинат Метелла? Ведь даже если его не любили, отсюда не следовало, что легат может дурно отзываться о своем командующем, который сам его и назначил. Однако обещание вскорости завершить войну само по себе было прозрачным намеком на неспособность Метелла сделать это. А уж плебейских трибунов[77] ничто не сдерживало, они могли обвинять его в некомпетентности, высокомерии, властолюбии и прочих грехах. «В конце концов они так распалили народ, что все ремесленники и сельские жители, чье состояние создается трудом их рук, бросив работу, толпами сопровождали Мария и ставили его избрание выше своих собственных интересов» (Sall. Iug. 73. 5–6). Если Саллюстий ничего не преувеличивает, то перед нами довольно редкий случай — простолюдины редко проявляли такую политическую активность, предпочитая тратить время, зарабатывая деньги[78]. Поддерживали Мария также откупщики (publicani) и другие деловые люди в Африке (in Africa negotiantes) (Veil. Pat. II. 11. 2), а также, очевидно, стоявшие за ними куда более влиятельные лица, без чьей помощи вряд ли он добился бы успеха.
Саллюстий изображает избрание Мария консулом как победу над знатью, ославленную процессами по закону Мамилия (lug. 65. 5). В действительности же, конечно, речь шла о победе одних сенатских группировок над другими. Саллюстий умалчивает, что коллегой Мария стал Луций Кассий Лонгин — представитель той самой ославленной знати, о котором в другом месте он отзывается с немалой похвалой (lug. 32. 5). Ни о каких трениях между консулами сведений нет. Правда, Саллюстий уверяет, будто Марий теперь «хулил знатных людей то порознь, то всех сообща, твердил, что консулат достался ему как трофей (spolia) после его победы над ними, позволял себе и другие высказывания, возвеличивавшие его самого и для них оскорбительные» (lug. 84. 1). Но это можно смело отнести на счет воображения писателя, который целенаправленно и вопреки фактам изображает арпината убежденным врагом нобилитета.
Итак, Марий добился того, о чем никто из его земляков и мечтать не мог. Конечно, его карьера развивалась не так быстро, как у других — он стал квестором примерно в 35 лет, претором — в 45, а консулом — после 50[79], тогда как обычно этих должностей достигали в 30, 40 и 43 года соответственно. Однако на такие «мелочи» жаловаться не приходилось, главным было то, что Марий вообще смог занять все эти магистратуры. Он стал вторым после Катона Старшего римским гражданином, родившимся не в самом Риме и тем не менее достигшим консулата. Кроме того, его впервые за 25 лет после Публия Рупилия добился человек, не имевший предков-сенаторов; таковым, возможно, был и Лициний Гета, ставший консулом всего за девять лет до Мария[80].
Но все это было лишь половиной дела. Плебейский трибун Тит Манлий Манцин провел через комиции решение о передаче Марию командования в Нумидии, хотя его уже продлили Метеллу. Решение сената на сей счет, таким образом, аннулировалось. Подобная ситуация напоминала времена Гракхов, когда народное собрание стало принимать законы, не считаясь с мнением большинства patres (Sall. Iug. 73. 7). Однако вполне вероятно, что Марий, прежде чем Манлий в комициях предложил передать ему командование, заручился поддержкой влиятельных сенаторов — недаром сенат не будет чинить ему препятствий в ведении войны[81]и позднее дважды продлит полномочия.
Примечательно, что Марий пожелал назначения именно на африканский театр военных действий, тогда как главным на тот момент все больше становился галльский, где шли бои с кимврами, тевтонами и гельветами. (Именно туда и отправится его коллега Кассий Лонгин.) Это и понятно — он хорошо изучил Нумидию и противостоявшего ему неприятеля, а его самого знали войска.
Саллюстий вкладывает в уста Мария большую речь, в которой тот высмеивает римскую знать и уверяет, что доблестные предки нынешних нобилей скорее признали бы своим потомком его, чем их (lug. 85. 16). При этом, однако, имя Метелла не прозвучало — хотя речь и сочинена Саллюстием, в данном случае, возможно, он отражает действительность: порицать собственного командующего, пусть и бывшего, было небезопасно для репутации, тем более что Метелл отнюдь не походил на изнеженных и трусливых нобилей, о которых, если верить Саллюстию, говорил оратор.
Примечательно, что хотя Марий получил командование вопреки воле сената, деньги для жалования воинам ему все же выделили — возможно, за ними-то и отсылал его Метелл. С ними, а также с продовольствием он отослал в Африку легата Авла Манлия, а сам приступил к набору пополнения. Древние авторы уверяют, будто он стал брать в армию «по обычаю предков и не по разрядам, а всякого, кто пожелает», в том числе пролетариев и неимущих, capite censi, дословно «оцененных головой» — неясно, термин ли это или словосочетание, выдуманное самим Саллюстием[82]. «Одни объясняли это недостатком порядочных граждан, другие
