также избавления армии от изнурительных маршей под палящим солнцем. Когда утром войска подошли к Капсе, многие ее жители, ничего не подозревая, вышли за стены. Внезапной атакой римляне застигли их на равнине и захватили ворота. Это избавило нападающих от необходимости осаждать город, находившийся на холме высотой 345 м. Последовала капитуляция, однако Марий проигнорировал ее — способных носить оружие мужчин перебили, остальных жителей продали в рабство, саму Капсу предали огню, а добычу поделили между воинами. «Это преступление против права войны (facinus contra ius belli) совершилось не из-за алчности и злобы консула, но оттого, что само место было выгодно для Югурты и почти недоступно для наших, и еще оттого, что нумидийцы — племя неверное, ненадежное, которое ни добром, ни угрозою не сдержишь» (Sall. Iug. 91. 7. Пер. С. П. Маркиша).
Можно отдать должное беспристрастности Саллюстия, который не постеснялся подчеркнуть, что Марий нарушил правила ведения войны. Стоит также учесть, что сдавшиеся на милость победителя совершенно не обязательно должны были эту милость получить[97], хотя по умолчанию она подразумевалась. Однако Саллюстий сам был наместником Нумидии (провинция Новая Африка), хорошо нажился там и местных жителей явно невзлюбил, считая их нежелание подчиняться римлянам вероломством. Если так, то неудивительно, что он готов был оправдать любую жестокость в отношении «коварных» нумидийцев — очевидно, споря с недоброжелателями Мария[98]. Удивительно, что он не сослался на пример Ваги, жители которой расправились с римским гарнизоном. Что же касается «алчности» (avaritia) Мария, которую Саллюстий также отрицает, то здесь он прав, возможно, лишь отчасти. Вряд ли, конечно, консул действовал из желания обогатиться, главным было сейчас доказать свою пригодность как командующего. И вот здесь свою роль могло сыграть не только само взятие города, но и захват огромной добычи. Хотя Саллюстий и пишет, будто ее поделили между воинами, вполне вероятно, что он несколько преувеличил, желая показать щедрость Мария. Капса, напомним, являлась одним из хранилищ богатств Югурты, и значительную их часть, возможно, отправили в Рим, чтобы наглядно продемонстрировать масштаб успеха. А если учесть, что шла тяжелая война с кимврами и тевтонами, то деньги были особенно нужны.
Взятие Капсы иногда считают не имевшим чисто военного значения ввиду удаленности города и невозможности его удержать[99], но это не так — Югурта лишился удобной базы, тем более надежной в силу как раз своего удаленного положения[100]. Психологического же значения успеха не отрицает никто — племена пустыни получили жестокий урок, возрос авторитет Мария и среди римлян.
Сенат продлил ему полномочия на следующий год, и он стал проконсулом (MRR. I. P. 554)[101].
Зимой боевые действия, по-видимому, полностью не прекращались, продолжаясь в периоды между дождями. Оставив Капсу, Марий, видимо, начал постепенно двигаться в направлении Цирты. Там он, надо думать, задержался на какое-то время для отдыха и дополнительного воинского набора, после направился на запад, в целом держась линии (а порой немного отклоняясь от нее), которая ныне соединяет Константину, Сетиф, Медеа, Орлеанвиль[102]. Как пишет Саллюстий, Марий «выступил против других городов. Некоторые из них, сломив сопротивление нумидийцев, он захватил, большинство же, покинутых населением из-за несчастья, обрушившегося на жителей Капсы, предал огню; повсюду стоял плач и шла резня» (Sall. Iug. 92. 3). Но это не значит, что Саллюстий осуждал Мария за жестокость — скорее он, прикрываясь суровой бесстрастностью, испытывал удовольствие, упоминая о бедствиях ненавистных нумидийцев. Порицал он арпината за другое: «Все поступки его, даже не очень осмотрительные, приписывались его доблести. Солдаты, к которым он относился не слишком строго и которые разбогатели, превозносили его до небес, нумидийцы боялись его больше, чем боятся простого смертного, наконец, все, и союзники и враги, верили, что либо он наделен божественным разумом, либо все его действия выражают волю богов» (92. 2). Дисциплину Марий, разумеется, вряд ли ослаблял[103], другое дело, что он, судя по всему, не впадал в бессмысленный педантизм. Но Саллюстий хочет показать: под влиянием успеха с Капсой арпинат слишком вознесся и стал полагаться на удачу (fortuna), а не на доблесть (virtus), чего делать мудрый человек не должен. Окрыленный успехами, он предпринял поход к крепости на реке Мулукка.
Решение вполне обоснованное — цитадель находилась недалеко от границы Нумидии с царством Бокха, т. е. Мавретанией. Надо также учесть, что в крепости на Мулукке, как и в Капсе, находилась одна из сокровищниц Югурты (lug. 92. 6). Это Саллюстий и считает главным побудительным мотивом Мария, что не лишено оснований — в случае успеха операции царь лишался немалых средств, необходимых для дальнейшей борьбы, а Марий мог обогатить и себя, и своих воинов, и римскую казну.
Однако с ходу взять крепость не удалось, а осадные работы затруднялись особенностями ландшафта — цитадель стояла на скалистой горе, наверх же вела всего одна тропинка. Марий, которому взятие Капсы будто бы вскружило голову, оказался в затруднительном положении. «Помог ему не столько расчет, сколько случай» (Sall. lug. 92. 6; 93. 1). Некий лигур из вспомогательных когорт, собирая улиток, нашел тропинку наверх, к каменному дубу (ilex), по ветвям которого можно было выбраться на площадку, на которой стояла крепость. Это место, как часто бывает, не охранялось. Лигур обо всем сообщил Марию, и тот отправил еще несколько человек перепроверить полученные данные. Мнения разделились — одни сочли задачу трудновыполнимой, другие — нет. Командующий принял сторону вторых и отобрал группу из пяти трубачей и горнистов и четырех центурионов, которых должен был вести лигур. На следующий день основные силы начали атаку крепости, обстреливая ее из камнеметных орудий и приближаясь к ней, составив «черепаху». Группа же трубачей и центурионов, ведомая лигуром, той порой совершила нелегкое восхождение по упомянутой тропинке и в разгар боя подала сигнал в тылу неприятеля. Среди нумидийцев началась паника, и римляне овладели крепостью (Sall. Iug. 93–94; Frontin. III. 9. 3; Flor. III. 1. 14).
Что произошло на самом деле, не вполне ясно. Как могли десять человек повлиять на падение крепости? Не слишком ли их было мало, чтобы вызвать панику[104]? Да и проникли ли они внутрь стен? Ведь у дуба можно было забраться лишь на ту же площадку, на которой стояла цитадель, но не более. Возможно, впрочем, что большего и не требовалось: крепость была невелика (Sall. Iug. 92. 5), и ее защитники, услышав за спиной сразу несколько вражеских сигналов, не могли не впасть в панику, сколько-то минут ушло бы на то, чтобы разобраться в истинном положении дел, но их вполне
