Херберт, необходимо вспомнить кое-какие постулаты классической политэкономии, а именно понятие рикардианской ренты, или ренты редкости. Как убедительно продемонстрировали английские экономисты XIX века во главе с Давидом Рикардо, цена товаров, прежде всего земли, определяется таким ключевым фактором, как их редкость, – как говорил по этому поводу, кажется, Марк Твен: вкладывайте в землю, ее больше не производят. В быстрорастущих процветающих городах земля и недвижимость действительно являются самым ценным активом, поскольку желающих жить в таких городах больше, чем они способны в себя вместить. В результате высокая и постоянно увеличивающаяся стоимость недвижимого имущества выступает естественным ограничителем роста и критерием, задающим стоимость «входного билета».
Но как быть, если перед нами депрессивный город, из которого уезжает население (численность жителей Детройта с 1950 по 2020 год сократилась втрое – с 1,85 млн до 640 тысяч человек), а экономический потенциал оказывается гораздо меньше, чем его территория? В таких городах появляются большие площади неиспользуемых земель и брошенные здания – в конечном итоге принцип редкости перестает работать, и «нормальный» рынок недвижимости терпит крах: желающих что-то купить гораздо меньше, чем потенциальный объем предложения. Стремительное обесценивание недвижимости в городах, которые еще несколько десятилетий назад считались символами американской экономической мощи, безусловно, выступает одним из характерных симптомов того, что крупнейший современный городской социолог Дэвид Харви назвал «гибким накоплением» капитала, пришедшим на смену фордизму, важнейшим символом которого был Детройт, и ознаменовавшим переход к «состоянию постмодерна»3.
В американских реалиях, возникших после того, как крупные корпорации – в случае Детройта автопромышленные концерны – стали выносить свои производства в азиатские страны, столкнувшись с резким ростом стоимости энергоносителей после нефтяного кризиса 1973 года, все это привело к появлению печально известного Ржавого пояса – депрессивных городов Среднего Запада, столкнувшихся с резким падением численности населения, хроническим кризисом в экономике, ростом преступности и т. д. Одно из наиболее очевидных решений проблемы, предложенных урбанистами, заключалось в том, чтобы привести размеры таких городов к «естественному» размеру, то есть сделать город более компактным, переселив жителей из наиболее запущенных районов поближе к центрам экономической активности, а расселенные территории отключить от муниципальных услуг и превратить в зеленые зоны. Но, как показывает Херберт, этот рецепт не просто не сработал – он еще и постоянно порождал конфликты, поскольку далеко не все горожане были в восторге от этих «благих намерений государства», используя формулировку Джеймса Скотта, еще одного выдающегося исследователя неформальности.
Между тем депрессивный городской ландшафт, нередко напоминавший картины постапокалипсиса, сам собой активно порождал новые отношения в имущественной сфере, которые либо вообще никак не регулировались государством, либо различные правовые нормы и режимы применялись весьма избирательно. Правда, в американских реалиях, в отличие от России, где избирательное правоприменение, как правило, имеет политическую и/или коррупционную природу, это было по большей части связано с бюджетными ограничениями. Бывшие промышленные центры, столкнувшись с постоянно сужающейся налогооблагаемой базой, попросту не могли позволить себе такую «роскошь», как исполнение законов и следование регуляторной политике в полном объеме. Вот прекрасный отрывок из книги Херберт, демонстрирующий практические механизмы такого правоприменения. Один из респондентов исследовательницы, детройтский пожарный, рассказывает о том, какой будет реакция полиции, если его коллеги станут действовать в строгом соответствии с законом и позвонят в полицию, увидев, что в давно заброшенный дом забрались какие-то люди и выносят оттуда никому не нужные вещи:
– Алло, это департамент полиции? Пятая бригада пожарных на линии… У нас тут один сборщик металлолома. Он выгребает все из дома и складывает в чертову тележку из супермаркета… Не могли бы вы прислать патрульного?
– Пятая бригада, все патрульные в настоящий момент заняты… Есть ли опасность для граждан в этом районе?
– Эээ, ну, граждане тут сидят рядом, курят и пьют пиво вместе с [человеком, собирающим металлолом]… Опасности нет.
– Пятая бригада, будьте добры, не беспокойте нас на хрен по рации без нормального повода.
Из других эпизодов, описанных в книге, мы узнаем, что у детройтской полиции, оказывается, не всегда было горючее для заправки патрульных машин, что городские власти из‑за отсутствия средств пользовались допотопными методами учета недвижимости по типу перфокарт, что некоторые чиновники чуть ли не поощряли самозахваты домов и земли, лишь бы они не стояли без дела, что легально купить многие объекты у города было практически невозможно и т. д. Именно в этой ситуации институциональных руин, возникших на вполне материальных руинах американского Автограда (MotorCity), начинал работать принцип «свято место пусто не бывает». Жители, которые по тем или иным причинам не собирались уезжать из Детройта, предъявляли на брошенную недвижимость собственные права: самовольно вселялись в дома, использовали пустующие участки под огороды, разбирали на металлолом каркасы промышленных зданий, а кое-кто даже устраивал в «заброшках» художественные перформансы. Для многих такое обращение с бесхозной недвижимостью было просто вопросом выживания, поскольку найти легальный заработок в городе становилось все сложнее – эту группу Клэр Херберт относит к категории «присвоение из необходимости», – другие же включались в процесс постепенно, без намеренной стратегии – в данном случае Херберт говорит о «рутинном присвоении». Наконец, со временем появились люди – в основном молодежь, не нашедшая своего места в корпоративной Америке и не видевшая привлекательности в стандартной консюмеристской «американской мечте», – которые приезжали в Детройт, восприняв его разруху и пустующую бесплатную недвижимость как возможность построить свою жизнь с нуля. Это «присвоение как образ жизни», безусловно, один из самых интересных феноменов, описанных в книге, к которому мы вернемся чуть ниже.
Важнейший концептуальный момент, который Херберт обнаруживает в различных типах присвоения чужой собственности, лежит в плоскости правоведения – дисциплины, к которой социологи обращаются не так уж часто. Он заключается в превращении формально незаконного (нелегального) деяния в нечто легитимное, поскольку акторы неформального присвоения реализуют, так сказать, явочным порядком свои неотъемлемые права, в первую очередь на жилье. В Детройте, отмечает Херберт, многие разновидности такого присвоения обрели легитимность «в значительной степени благодаря тому положительному воздействию, которое они оказывают на отдельных жителей, динамику местных сообществ и застройку неблагополучных районов».
Для наглядности представим типичную для Детройта ситуацию. В каком-нибудь некогда полностью заселенном квартале осталось всего несколько семей, основная масса домов брошена и постепенно разваливается. Денег на снос ветхих построек у города нет, одни из них превращаются в наркопритоны, другие представляют опасность для жителей (дети, забирающиеся поиграть в «заброшку», могут легко получить травмы), третьи постепенно демонтируются сборщиками металлолома или просто поджигаются. В этих условиях появление самовольных жильцов, у которых, скорее всего, попросту нет других возможностей решения «квартирного вопроса», выглядит как минимум наименьшим злом, и вряд ли кто-то предъявит таким людям обвинение в незаконном завладевании чужим имуществом, хозяева которого сами его бросили и покинули город. С большой вероятностью эти самовольные жильцы приведут дом в порядок, вряд ли станут заниматься там чем-то совсем уж криминальным, а затем, возможно, еще и выкупят объект в собственность на городском аукционе. Именно так неформальность наделяет легитимностью формально незаконные практики – в том, что человек имеет право на крышу над головой и может реализовать его даже такими неправовыми способами, едва ли усомнится, наверное, даже самый закоренелый неолиберал4.
В случае США это естественное право убедительно подкрепляется историческими особенностями страны, которую создавали колонисты-поселенцы. Как показано в книге Клэр Херберт, многие жители Детройта, осознанно занимающиеся присвоением недвижимости – прежде всего те, для кого это стало образом жизни, – по-прежнему уверенно апеллируют к такому важнейшему документу американского права, как Гомстед-акт (Homestead Act) 1862 года. Этот закон, принятый в разгар Гражданской войны по инициативе президента
