они практически наверняка создали бы впечатление «макаронической речи». Перенаселять и без того сложный академический текст сквоттерами, скрэпперами, салваджерами и гомстеддерами категорически не хотелось, поэтому было принято решение переводить подобные термины описательно с подробными комментариями при необходимости.
К тому же в русском языке некоторые из этих терминов уже давно живут своей жизнью. Например, уже упоминавшийся Homestead Act 1862 года в русской транслитерации в соответствии с существовавшими тогда, в середине XIX века, правилами до сих пор именуется Гомстед-актом9. Чуть позже, в начале ХX века, в русский язык проникли и «скваттеры» (squatters), которых «Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка» А. Н. Чудинова (1910) определял как «колонистов, поселяющихся на свободных участках земли в Западной Америке». Между тем в современном русском языке людей, самовольно захватывающих чужую недвижимость, именуют несколько иначе – сквоттерами, а их места обитания – сквотами. Правда, чаще всего эти слова используются применительно к богеме глобальных городов типа Нью-Йорка или Берлина, для которой сквоттинг – это действительно стиль жизни, – а не к субпролетариям американского Ржавого пояса. Одним словом, во избежание этих коннотаций было решено максимально избегать автоматического переноса английских терминов – надеюсь, каждый читатель сможет оценить, насколько успешным оказался этот подход.
Предисловие
Фредерик Уильямс Не думаю, что они знают
Не думаю, что они знают, кто мы.
Они не знают,
Что я торчок, детка,
Яблоко от яблони.
Не думаю, что они знают,
Как меня обрабатывали наркодельцы,
Как полиция вломилась к нам в дом
И меня положили лицом на пол,
Как в семь лет мне сказали не моргать и не вздрагивать,
Когда я видел, как кого-то убивают.
Меня бы убили,
Если бы я настучал.
Когда я шел в школу, моя одежда воняла,
На ней были дыры, которые надо было зашить,
Или швы,
Потому что родителям было наплевать.
Ты подсел, и больше не можешь решать за себя, как раньше.
Не думаю, что они знают об этом.
Но мы-то знаем, откуда эти наркотики,
Откуда это оружие,
Откуда эти тюрьмы.
Не думаю, что они знают, кто мы.
Они не знают.
Этот чел носит «пушку»
Чаще, чем держит на руках сына,
Потому что там, где я родился, людей хоронят каждый день.
Мы затаили обиду, ведь судьи хотят лишь
Выселять нас,
Обвинять нас,
Ограничивать нас.
Они не знают,
Каково это,
Когда на тебя смотрят, как будто ты собрался украсть
Или убить,
Или и то и другое.
Они не знают, каково это – быть черным.
Быть черным – значит быть жестким.
Но порой быть черным так сложно, что я хотел бы им больше не быть.
Быть черным – значит быть
Несвободным.
Но быть черным – это
Быть собой.
Я ношу худи, потому что я крут,
Когда мне холодно и
Когда мне жарко,
Но это не значит, что меня надо убить.
Не думаю, что они знают, кто мы.
Они не знают.
Корень нашей агрессии – расовое угнетение.
Да, я защищаюсь.
Не думаю, что они это понимают.
Они парализуют
Нас государственной помощью.
Без электричества для всех не будет власти черных10.
Они принимают законы в Конгрессе,
Из-за которых мы не можем оплачивать счета.
Держитесь.
Они навязывают нам нормы, которые сами не могут соблюдать.
Эта политика загоняет нас в нищету,
Лишает нас домов.
Весь этот ужас – заколоченные дома и заброшенные школы —
Вот суровая реальность для наших детей.
Мой район – это кладбище.
А мне еще надо отметить «черный февраль»11.
Не думаю, что они знают, кто мы.
Они не знают [Williams 2018].
В 2013 году, когда я занималась исследованием неформального использования собственности в Детройте, мне довелось пообщаться с одним местным жителем, пожарным по имени Крейг. Приведу его слова из нашего тогдашнего разговора: «Мы живем в интересном городе. Если нам удастся справиться с этой бурей, то все будет в порядке – вот увидите через десять лет…» С того момента, как я впервые побывала в Детройте в 2008 году, он, безусловно, сильно изменился, и многие жители, участвовавшие в моем исследовании, смотрели на перспективы своего города с оптимизмом. Период проведения этого исследования – с 2011 по 2016 год – оказался удачным. За то время, что я провела в Детройте вместе с моим партнером, мы стали свидетелями множества неожиданных, но существенных изменений, которые, оглядываясь назад, можно назвать поворотным моментом для города. Детройт пережил банкротство, назначение внешнего управления и избрание первого за четыре десятилетия белого мэра, в центр и примыкающий к нему Мидтаун пришли крупные частные инвестиции, предпринятые тремя белыми миллиардерами, а численность белого населения Детройта увеличилась впервые за 64 года [Aguilar and MacDonald 2015]. Когда мы здесь поселились, местные жители говорили, что город достиг дна, а когда мы уезжали, СМИ принялись превозносить «возрождение» Детройта. Я не планировала посвятить свое исследование джентрификации, однако более масштабный контекст изменений в Детройте раскрывал их значимость по ходу дела. А заодно это означало, что в структурном смысле мы сами, вероятно, выступили агентами джентрификации – хотя, как и большинство жителей Детройта, не намеревались ими быть (см. [Schlichtman and Patch 2014]). Это предисловие я хотела бы посвятить рефлексии над собственным опытом жизни в Детройте и получением знаний об этом городе. Автором стихотворения, которое приведено выше, является мой дорогой друг, ныне находящийся в тюрьме художник Фред Уильямс: он родился и вырос в Детройте, а затем, еще будучи несовершеннолетним, был по ошибке приговорен к пожизненному заключению12. Это стихотворение напоминает мне о том, как много мы – те, кто прибыл в Детройт из других мест, или новые его жители – не знаем о жизни в определенных районах этого города и насколько многому можно научиться от других людей, если мы сами готовы слушать и узнавать новое.
В декабре 2011 года я и мой партнер – два белых аспиранта, прибывших в Детройт с Тихоокеанского побережья, – сняли домик в Хамтрамке (штат Мичиган). Этот небольшой муниципалитет площадью в две квадратные мили находится примерно в четырех милях от центра Детройта и окружен его территорией со всех сторон. К нашему удивлению, оказалось, что арендовать жилье в районах, прилегающих к центру Детройта, нам не по карману – хотя именно там мы и рассчитывали обосноваться. Я с пренебрежением отношусь к вождению машины и всему, что связано с автомобилем, и в Детройте этот момент доставлял мне сложности. Хамтрамк оказался единственным районом, удобным для перемещения пешком, где мы могли позволить себе поселиться с расчетом на предстоящее появление ребенка. Исходя из того, что мы проведем в Детройте еще как минимум несколько лет, мы решили купить здесь дом. При этом мы присматривались к таким вариантам, которые были достаточно дешевы, чтобы мы все равно смогли сэкономить на арендной плате, даже если бы от этого дома
