пришлось отказаться. Чуть меньше, чем через полтора года, когда нашей дочери был уже год, мы приобрели дом в относительно приличном квартале в районе, который обычно именовался Пиети-Хилл [Набожный холм], поскольку поблизости находилось несколько знаменитых старых церквей. На городских картах, сообщил мне один специалист по градостроительству, наш квартал не относился к какому-то конкретному району13, а в обиходе именовался по-разному. Например, формулировка «чуть южнее Бостон-Эдисон» предназначалась для тех, кто хотел ощущать связь квартала с историческими районами, застроенными приходящими в упадок особняками: некогда эти места славились тем, что здесь жили Генри Форд и легендарный бейсболист Тай Кобб. Формулировка «Норт-Энд» была предназначена для тех, кто не связывал это место с привилегированным статусом и хотел примкнуть к усилиям по организации сельского хозяйства посреди большого города. А для тех, кто рассчитывал извлечь выгоду из проблесков джентрификации в этом районе, существовала формулировка «Рядом с новым центром».
Нам требовалось, чтобы дом был сразу пригоден для жизни, поскольку для серьезного ремонта у нас не было ни времени, ни ресурсов (правда, наши представления о «пригодности для жизни» были довольно скромными). Дом, который мы в итоге купили, когда-то был самовольно занят, затем отремонтирован, и на протяжении 15 лет там жила одна белая семья. Затем дом был выставлен на продажу из‑за потери права выкупа закладной – нам удалось купить его за сумму, составлявшую всего 43% стоимости просроченной ипотеки. Предыдущим владельцам так нравился этот район, что они нашли новое жилье в квартале от прежнего, и мы с ними как следует познакомились. Именно так мы получили о нашем доме информацию, которую вряд ли смогли бы добыть каким-то иным путем. Дом был огромным, а из‑за того, что в нем долго жила семья из восьми человек, пришел в запущенное состояние, хотя главные переделки, выполненные прежними владельцами: новые окна и крыша, работающие печь и кондиционер, – по-прежнему держались прилично. Однако краска сильно облупилась, в гипсокартонных стенах появились дыры, а из трех ванных комнат ни одна не функционировала полноценно – душ нам приходилось принимать в подвале. Тем не менее места в доме хватало, чтобы на протяжении нескольких лет принимать в нем кого угодно – друзей, родственников, постояльцев, а порой и приблудившихся собак. Мы шутили, что если места у вас достаточно, то можно принимать гостей всех мастей.
За те три года, что мы владели домом, его рыночная стоимость увеличилась на 258%. Среди детройтцев мы – молодые белые приезжие с хорошим образованием – часто ассоциировались с изменениями, происходившими в городе, и воспринимались как их символы. Кое-кто из местных относился к приезжим наподобие нас с беспокойством, видя в появлении таких людей свидетельство перемен, которые предназначались не для старожилов и не принесут им пользы. Но многие другие мои собеседники воспринимали белых, желающих жить в Детройте, как подтверждение ценности и потенциала города, который они очень любили. Как пояснил в нашей беседе один из детройтцев, если белая семья перебирается в его квартал, там появляются новые возможности: полиция, по словам моего собеседника, не оставит обращения белых без реакции14.
Когда мы покупали дом, немолодой чернокожий инспектор, который всю жизнь провел в Детройте, с улыбкой сообщил нам, как он рад тому, что в город возвращается белая молодежь. «Все вы – пионеры наших дней, вы здесь, чтобы помочь возродить мой город», – сказал он15. Мы неловко улыбнулись, поняв, что эти слова свидетельствуют о проблемной ситуации, сложившейся в городе. Пионеры захватывали землю, доступ к которой появлялся у них благодаря тому, что власти отнимали ее у людей, живших на ней задолго до их появления, однако отношения коренных жителей с этой землей не вписывались в правовые рамки частной собственности, навязанные пришельцами. Пионеры былых времен рассчитывали извлекать выгоду, обосновавшись на этой земле. В дальнейшем нам стало понятно, что аналогичный процесс разворачивался и вокруг недвижимости в Детройте16.
Дома в нашем квартале были в основном обитаемыми, но примерно треть из них пустовала и была как следует заколочена. Вместе с появлением нашей троицы количество белых жителей в квартале достигло шести человек. Затем оказалось, что роль матери нередко может оказаться ценной отправной точкой в ходе исследования. Болтливость и общительный характер моего ребенка помогли мне подружиться с другими родителями в квартале: эти люди имели в Детройте глубокие корни, что позволило мне найти подход к участникам интервью и их личному опыту. А когда я пыталась установить контакт на общественных собраниях и схожих мероприятиях, люди часто говорили, как их достало, что их изучают понаехавшие белые исследователи, – насколько мне известно, до меня здесь побывало несколько таких специалистов. Пока наша дочь была маленькой, мы не могли позволить себе няню, поэтому она была рядом со мной в ходе значительной части полевой работы. Полагаю, что ряд жителей воспринимали меня иначе, чем других наезжавших сюда белых исследователей, с которыми они общались, именно благодаря ребенку за спиной (сначала грудному, а потом и делавшему первые шаги) и наличию собственного жилья в этом городе. Тот факт, что у меня был здесь свой дом, сигнализировал о наличии интересов, укорененности и внимания к городу.
Меня часто спрашивают, как мне удавалось оставаться в безопасности во время моих исследований – как правило, такой вопрос задают люди, живущие не в Детройте и незнакомые с этим городом. Думаю, что нередко он возникает из‑за предвзятого отношения к Детройту и устойчивых стереотипов о насилии в бедных черных районах. В то же время жизнь в Детройте принесла мне множество новых впечатлений и потребовала очень быстро учиться, чтобы сориентироваться в социопространственном окружении, которое сильно отличалось от всех других мест, где мне довелось жить. У меня не было никакой «уличной мудрости», используя термин Элайджи Андерсона [Anderson 1990], которая помогла бы мне ориентироваться в ситуациях и сценариях, изначально для меня непривычных. Об этом стоит сообщить заранее, чтобы читатель сразу имел полное представление о моем собственном опыте, связанном с конкретно этим аспектом полевого социологического исследования.
Дерек Хайра, автор книги о превращении одного из районов округа Колумбия из просто «гетто» в «позолоченное гетто», относит свою формулировку «жизнь на всю катушку» (living the wire) к белым горожанам, которые перебираются в какой-нибудь неблагополучный район ради того, что жить в «культовом черном гетто, где черный цвет кожи, бедность и преступность ассоциируются друг с другом», – это стильно или круто [Hyra 2017: 19]. Для урбанистов термин «гетто» имеет описательный, а не негативно-оценочный характер – им обозначается пространственная концентрация и обособление представителей той или иной социальной группы с доминирующей расовой характеристикой (в случае Детройта это чернокожие американцы) [Massey and Denton 1993]. Хотя отправиться в Детройт меня заставила не его «стильность» (точно так же, как нельзя было назвать стильными и районы, где мне довелось жить в Детройте), исследование Хайры помогает осмыслить мой личный опыт белого человека, недавно поселившегося в городе, где большинство населения составляют чернокожие, в городе с высоким уровнем бедности, насилия и преступности.
Как отмечает Хайра, новые белые жители таких районов и старожилы не только по-разному говорят о насилии и преступности, но и воспринимают эти феномены разными способами. Например, многие белые, поселившиеся в месте, о котором пишет Хайра,
рассказывали о происходивших в их районе угонах машин, перестрелках и вырывании сумок из рук со смехом и шутками. Они говорили о преступлениях так, как будто этим можно хвастаться… как будто они гордились тем, что живут в небезопасном и неблагополучном районе. Казалось, что насилие дает некоторым из тех, кто поселился здесь недавно, право на
