лояльной империи страной, и что русские просто страдают от нарушения их гражданских прав. Нахальство финнов заходило настолько далеко, что они позволяли себе говорить, что русские дурно пахнут.
«Финляндские привилегии» в сфере экономики и управления сильно раздражали русских уже сами по себе, но упоминавшиеся выше обособление, отказ от изучения языка и упорная защита своих законов и постановлений только ухудшали ситуацию. На частном уровне финны часто проявляли в отношении русских надменность, что задевало чувства последних. Особенно такое было обидно со стороны говоривших по-шведски, горячо подчеркивавших принадлежность Финляндии к западной культуре, которая исходно оценивалась очень высоко. Это было то наследие, за которое, согласно господствующему суждению, говоривший по-фински народ должен был быть вечно благодарен шведской культуре. Российская националистическая пресса повторяла, по обычаю саркастически, ссылки финнов на свою более высокую образованность и предполагаемое в силу этого варварство русских. На самом деле незнание финнами русского языка и культуры было поразительным. Названия улиц могли быть написаны по-русски бестолково, учитель русского языка финн произносил фамилию «Пушкин» как Pjutskin и т. д.
Этот культурный сепаратизм, мысль об особой финской родине были, по мнению многих российских патриотов, началом и корнем всего «финляндского вопроса». В создании и обосновании этого патриотизма велики были заслуги Рунеберга, что и подчеркивал генерал Бородкин в ранее приведенной цитате.
В 1885 г. Катков развил тему в гневной передовице, посвященной годовщине Финляндской войны. Катков писал, что он вначале не мог поверить настолько скандальной новости: в Финляндии торжественно открыли памятник, посвященный поражению российских войск в бою у Кольонвирта[21]. При открытии присутствовал губернатор Ярнефельт, который носил мундир генерал-майора российской армии. О самом «поражении» в российской военной истории почти ничего не известно, это было творение финских патриотов. Катков кисло констатировал также, что по этому случаю был исполнен национальный гимн Финляндии («Наш край»), а также саволакская песня. Оркестр Куопиоского батальона сыграл порилайстенский марш (марш бьернеборцев), мощная и красивая музыка которого создала у всех праздничное настроение, как благосклонно писала русская (mirabile dictu![22]) газета «Новости».
Разумеется, Рунеберг незримо присутствовал при всем этом, хотя его имя Катков и не называл. Вскоре, однако, ситуация изменилась. Сказалось то, что выяснилось — знаменитый Рунеберг и есть тот поэт, который сочинил текст песни «Наша страна», занявшей в Финляндии место императорского гимна, и что именно он чрезмерно возвысил финские подвиги в войне 1808-1809 гг. Так, петербургская газета «Новое время» смогла в 1893 г. сослаться на то, что российским читателям знакомо имя поэта, но они не знают, с каким размахом вся Финляндия праздновала день его рождения. Согласно столичной правительственной газете, на торжествах исполнялись песни Рунеберга, в которых оплакивалась тяжелая судьба подчиненной России Финляндии. В театре выступили с призывом к единодушию на случай будущих испытаний (войны?), поэзию Рунеберга в наглядных картинах прославляли при рассказе о Свеаборгском стыде на примере добродетели отказавшегося от брата Ваденшерны и отважного ландсгевдинга Вибелиуса, а девушка-Финляндия прославляла в живой картине мужество своего павшего жениха, вместо того, чтобы горевать о нем. По мнению автора статьи, русские были показаны в живой картине варварами, и он покинул театр оскорбленным.
Пожалуй, не следует говорить, что подъем финского патриотизма был связан с той угрозой, которую в Финляндии видели со стороны усиливающегося великорусского шовинизма. Император Александр III, который был уважаем в Финляндии, предпринял в отношении Финляндии известные меры, направленные на централизацию империи. Почтовый манифест 1890 г. был воспринят в свое время с ужасом.
«Московские ведомости» писали в то же время о Рунеберге и находили в «Фенрике» много такого сомнительного, на что ранее внимания не обращалось. «Пресловутая «Наш край» заканчивается «пророческим» обращением к Финляндии: «Твой цветок, который еще в бутоне, однажды освободится из неволи»».
В общем, поэт возвеличивал схватки и стычки пехоты до великих сражений и «прославленных побед», в которых шведско-финская армия разбивала русских. Возникала впечатляющая картина: финны проявляли необычайный героизм и отвагу и постоянно разбивали русских, несмотря на свою малочисленность. Но трусость и бездарность шведского командования вынуждали их отступать и уступать «свое отечество» русским. Писатель не довольствовался этим обобщением, он педантично анализировал многие стихи — «Ветеран», «Фенрик Сиден», «Сандельс», «Новобранец», «Брат облака», «Два драгуна», «Вильгельм фон Шверин». Жертвенность финнов и дикость русских и их бездарность бросаются в глаза. По каким-то причинам только в отношении одного русского, полковника Кульнева, сделано исключение, замечает писатель. Он присутствовал на торжествах в честь Рунеберга и видел живые картины «Братья», «Наместник» и «Брат облака». Писатель не описывает более точно собственные впечатления, но они ощутимы, и он не забывает рассказать о том, что, согласно хельсинкским газетам, на вечернем представлении в Шведском театре весь вечер царили «горячие патриотические настроения, которые проявлялись в бурных и долго не смолкаемых аплодисментах».
Читатели «Московских ведомостей» уже смогли познакомиться с написанным «одним профессором Гельсингфорсского университета» «Военным маршем» («Война разжигает жестокость, вспыхивает пламя ненависти...»), который заканчивается словами «насилие прочь!», но который по обыкновению завершают словами «рюсся, прочь отсюда!». Теперь анализировавший Рунеберга «Обыватель Финляндии» подробно рассказывал о «Порилайненском марше». Его исполняли в Финляндии при любой возможности, и художник Альберт Эдельфельт нарисовал на эту тему картину. Картинами Эдельфельта к «Рассказам фенрика Стооля» финские патриоты хотели заменить распространяемые русскими коробейниками литографии. Тираж в три тысячи экземпляров уже был распродан. Автор раздумывал над тем, что может последовать за «Порилайненским маршем» Эдельфельта: пожалуй, те знаменитые «Два драгуна», которые отдубасили пять русских казаков! Впрочем, в годовщину Рунеберга, как в Финском, так и в Шведском театре исполняли также «Военный марш» и «Пробудись, Финляндия», которые не выходили из-под пера Рунеберга...
Вышеприведенное описание торжеств в честь Рунеберга воодушевило главного автора «Московских ведомостей» сказать следующее: хотя от этих жалких политиканов, фанатично ненавидящих Россию, можно ожидать всего или, по крайней мере, многого, но есть необходимость задать вопрос, где такое могло происходить: в России или где-то в ненавидящем ее зарубежье? Возможно ли, действительно, чтобы таким образом можно было безнаказанно проповедовать ненависть и презрение к России, изображать поражающих русских оружием инородцев «героями» и «победителями», а русских — побитыми и обращенными в бегство кровавыми и лютыми варварами, «зверями» и «стаями волков» и распространять среди населения картинки о якобы одержанных их праотцами победах над русскими?
Писатель вспоминал шумиху восьмилетней давности с открытием памятника у Кольенвирта и констатировал, что после этого многое изменилось. Русские начали более пристально наблюдать за тем, что в Финляндии действительно говорят, и заметили, что клика сепаратистов уже давно развивает идею о самостоятельной Финляндии как об отдельном
