переводчикам ленинских работ советский китаевед В. М. Алексеев, оценивавший в середине 30-х гг. качество изданного в СССР китайского перевода «Избранных сочинений Ленина». «Дело ведь идет не об очередном эфемерном переводе литературных произведений, — писал Алексеев, обнаружив целый ряд ошибок в тексте издания, — и даже не о переводе произведений образцовых, подверженном манерам и манерностям переводчиков, зависящих от знаний, умений и особого искусства переводчика. Здесь именно переводчик должен сознавать, что он имеет своею непосредственной задачей перевести такие тексты, на которые будут ссылаться как на подлинник… В самом деле, не место в них неумению, незнанию и всем происходящим отсюда анекдотам, курьезам, несообразностям…»[238].
Разумеется, не все китайские переводчики важнейших документов международного коммунистического движения допускали принципиальные ошибки. Некоторые, как переводчик «Общих тезисов» Ихун, блестяще справлялись с работой. Китайский текст «Общих тезисов» кардинально отличается по манере и точности перевода от всех рассмотренных выше китайских изданий документов II конгресса. Несмотря на некоторые опечатки и противоречия, не носящие, впрочем, принципиального характера, а также неточный перевод ряда категорий (смешение понятий «рабочий класс» и «трудящиеся классы», «капиталисты» и «капиталы», «национальный» и «националистический»), тем не менее именно этот текст практически полностью передает существо коминтерновской тактики в отсталых странах. Такие переводы были, однако, редки.
Более типичными являлись китайские переводы документов II конгресса. Жгучее желание побыстрее, любыми способами осуществить у себя на родине то, что произошло в России, приводило на первых порах к открытому, а затем подспудному отторжению китайскими сторонниками коммунизма ленинской политической линии. Постижение новой большевистской теории протекало медленно.
Вместе с тем к середине 20-х гг. идеи непосредственного осуществления китайского Октября все же отступили в мировоззрении большинства лидеров китайской компартии на задний план, хотя и не были полностью преодолены. Небольшая группа китайских коммунистов вернется к этой точке зрения позже, после разочаровывающего опыта единого фронта, накопленного в период революции 1925–1927 гг. Но возрождение троцкизма в то время явится уже не столько следствием их отрицательного отношения к ленинской тактике в Китае, сколько реакцией на сталинский поворот в политике Коминтерна по отношению к китайскому революционному движению.
Часть III
СТАЛИНСКИЙ ПОВОРОТ В КИТАЙСКОЙ ПОЛИТИКЕ КОМИНТЕРНА
Глава 5
Сталинизм: истоки и сущность
Как уже говорилось, большевики в решающей степени связывали свои надежды на построение социализма в отсталой России с победой революции пролетариата в высокоразвитых странах Запада. Именно на неизбежности мировой революции строились все их расчеты: только она одна, как представлялось, могла обеспечить социалистическое будущее Страны Советов. «Если смотреть во всемирно-историческом масштабе, — отмечал Ленин в марте 1918 г. на VII экстренном съезде РКП(б), — то не подлежит никакому сомнению, что конечная победа нашей революции, если бы она осталась одинокой, если бы не было революционного движения в других странах, была бы безнадежной»[239].
В системе нравственных и мировоззренческих координат, в которой действовали российские левые радикалы, Советская власть в России составляла лишь часть огромного целого — мировой социалистической революции, победа которой казалась близкой. Для них не существовало понятия победы социализма в одной стране. Они его попросту отвергали, ибо были прежде всего интернационалистами. «Если мы взяли все дело в руки одной большевистской партии, — говорил Ленин, — то мы брали его на себя, будучи уверены, что революция зреет во всех странах, и, в конце концов… международная социалистическая революция придет»[240].
Конечно, большевиками двигал в первую очередь революционный романтизм: кризис капиталистической системы, усугубленный всемирной войной, они принимали за ее отмирание. Однако в основе их представлений о мировом характере социалистической революции лежали все же реальные факты. Ведь с переходом капитализма в империалистическую стадию завершилось формирование мировой хозяйственной системы, капиталистический рынок непосредственно и опосредованно подчинил себе всемирную экономику, превратив ее в единое целое; в этой связи построение социалистической экономики в какой-либо отдельной, а тем более отсталой стране при отсутствии мировой революции или по крайней мере революций в наиболее развитых империалистических странах обрекалось на поражение.
Исходя из этой концепции, большевистская партия определяла направления внутренней и внешней политики Советской России. В ожидании мировой революции большевики даже пытались первое время после захвата власти, невзирая на полное разложение армии и экономическую разруху, с одной стороны, и мощь германских вооруженных сил — с другой, уклониться от признания факта, что Россия войну с Германией проиграла. Война империалистическая должна была, с их точки зрения, в самое ближайшее время перерасти в гражданскую в мировом масштабе, и победу в этой войне должен был одержать мировой социализм. У них не было, правда, сил для того, чтобы сразу же после Октябрьского переворота осуществить экспорт революции в другие страны путем «революционной» войны против империализма, хотя о неизбежности и желательности таковой Ленин говорил еще в 1915 г.[241] Поэтому они на первых порах старались подтолкнуть мировую революцию, активно используя для воздействия на международное рабочее движение даже мирные переговоры с державами Четверного союза в Брест-Литовске (ноябрь–декабрь 1917[242] — март 1918 г.). Иначе они и не могли в то время поступить[243].
Представления большевиков о неизбежности мировой революции столкнулись, однако, в Брест-Литовске с жесткой реальностью: австро-германский империализм грозил раздавить Советскую власть. Результатом этого столкновения стал Брестский мир — первое тяжелое поражение большевистского курса на подготовку мировой революции. Новое поражение («гигантское, неслыханное»[244]) принесла война с Польшей в 1920 г. Красной армии не удалось прорваться в Европу и разжечь там революционный пожар. А именно к этому стремились большевики, рассматривавшие польскую кампанию как долгожданный переход от оборонительной войны со всемирным империализмом (имеется в виду борьба с интервенцией) к наступательной[245]. Осуществление мировой революции вновь было сорвано. Однако и это не поколебало веры Ленина, Троцкого и их соратников в грядущий всемирный пожар. «Основная политика наша осталась та же, — подчеркивал Ленин на IX Всероссийской конференции РКП(б) в сентябре 1920 г. — Мы пользуемся всякой возможностью перейти от обороны к наступлению… Мы говорим, что революция может быть создана только усилиями передовых рабочих передовых стран. На этот счет не было никогда тени сомнения ни у одного сознательного коммуниста… Несмотря на полную неудачу первого случая, нашего первого поражения, мы еще раз и еще раз перейдем от оборонительной политики к наступательной, пока мы всех не разобьем до конца»[246]. Рижские переговоры представителей России и Польши (октябрь 1920 – март 1921 г.) убедили большевиков лишь в одном: мировая революция затягивается, ждать ее придется не месяцы, а годы. Данное представление способствовало принятию новой экономической политики, направленной
