высшая и последняя стадия капитализма, канун социалистической революции!). Что касается Советской России, то перед ней встает задача как можно быстрее преодолеть разрыв, отделяющий ее от наиболее развитых государств. В этой связи Троцкий, например, предлагал энергично и эффективно использовать все возможности, которые открывал перед СССР мировой рынок. «Всемерно ускорить собственное развитие мы можем, только умело пользуясь ресурсами, вытекающими из условий мирового разделения труда», — писал он[254].
Но даже преодоление указанного разрыва не будет еще означать построение социализма: без победы пролетариата в основных странах Европы, настойчиво указывал Троцкий, прийти к социализму в России нельзя, ибо, во-первых, мировая буржуазия будет постоянно стремиться к свержению Советской власти вооруженным путем, а, во-вторых, мировое хозяйство «в последней инстанции… контролирует каждую из своих частей, даже если эта часть стоит под пролетарской диктатурой и строит социалистическое хозяйство»[255]. Сказанное, разумеется, не означает, что Троцкий отвергал необходимость «социалистического» строительства в Советском Союзе. «Речь идет… не о том, можно ли и должно ли строить социализм в СССР, — подчеркивал он. — Такого рода вопрос равноценен вопросу о том, может ли и должен ли пролетариат бороться за власть в отдельной капиталистической стране… Каждый наш хозяйственный успех знаменует приближение европейской революции»[256].
Хотя Троцкий чисто гипотетически и предполагал возможность длительной стабилизации капитализма и даже нового бурного развития его производительных сил, он тем не менее сам же категорически отрицал эту перспективу, полагая, что подобная ситуация не вписывается в марксизм. «Совершенно очевидно, — подчеркивал он в работе „К социализму или к капитализму?“, — что, если бы невозможное стало возможным, если бы мировой и, в первую очередь, европейский капитализм нашел новое динамичное равновесие… для своих производительных сил, если бы капиталистическая продукция в ближайшие годы и десятилетия совершила новое мощное восхождение, — то это означало бы, что мы, социалистическое государство, хотя и собираемся пересесть и даже пересаживаемся с товарного поезда на пассажирский, но догонять-то нам приходится курьерский. Проще говоря, это означало бы, что мы ошиблись в основных исторических оценках. Это означало бы, что капитализм не исчерпал своей „исторической миссии“ и что развертывающаяся империалистическая фаза вовсе не является фазой упадка капитализма, его конвульсий и загнивания, а лишь предпосылкой его нового расцвета… Однако для допущения такого варианта нет решительно никаких разумных оснований»[257].
Отношение к мировой революции было для Троцкого, таким образом, непосредственно связано и с отношением к самому Октябрьскому перевороту в России: не только судьба, но и оценка закономерности последнего, с его точки зрения, напрямую зависели от победоносных выступлений европейского рабочего класса.
По-иному на вызов времени ответили Сталин и его сторонники. Раз мировая ситуация не способствовала успешному завершению строительства социализма в СССР, они абстрагировались от нее, направив Советский Союз по пути замкнутого экономического, политического и культурного развития. Теоретическое обоснование их программа нашла в концепции построения социализма в отдельно взятой стране — в СССР.
Ее истоки можно найти уже в идее «врастания в социализм», впервые в общей форме сформулированной Бухариным в ноябре 1922 г. В феврале 1924 г. Бухарин развил эту идею[258]. Однако ее концептуальное изложение принадлежит Сталину, выдвинувшему в конце 1924 г. в своей работе «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» соответствующий политический курс[259].
Резкое расхождение данной теории со всей марксистской традицией вынудило Сталина при ее мотивировке прибегнуть к прямой фальсификации. В основу своей «научной» аргументации он положил ряд превратно истолкованных ленинских цитат, вырванных из контекста соответствующих работ. В ссылках на Ленина он был гораздо более безапелляционен, чем Бухарин: последний тоже использовал авторитет умершего вождя для обоснования своих концептуальных построений, но при этом оговаривался: «В[ладимир] И[льич] этого точно не формулировал»[260]. Сталин опирался всего на три цитаты из трех произведений Ленина: «О лозунге Соединенных Штатов Европы» (1915 г.), публичного выступления на пленуме Московского Совета 20 ноября 1922 г. и «О кооперации» (январь 1923 г.). Из первой работы он позаимствовал мысль о том, что при неравномерности экономического и политического развития в условиях капитализма «возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране»[261]. Из второй — то место, где Ленин указывая, что «социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего», выражал уверенность в превращении за несколько лет «России нэповской» в Россию социалистическую[262]. Из третьей взял положение о государственной собственности на крупные средства производства, диктатуре пролетариата и союзе этого пролетариата со многими миллионами мелких и мельчайших крестьян как о всем необходимом и достаточном для построения полного социалистического общества[263].
Действительно, каждая из цитат в отдельности и все они вместе создают впечатление, что Сталин, сформулировав лозунг победы социализма в СССР, лишь обобщил ленинские идеи. На самом же деле Ленин, естественно, не имел к концепции Сталина ни малейшего отношения. Он оставался предан идее зависимости победы социализма в отдельной стране от перспектив мировой революции всю свою жизнь, вплоть до тех пор, пока окончательно не потерял работоспособность. Именно этой проблеме были, например, посвящены заключительные страницы его последней работы «Лучше меньше, да лучше»[264]. В статье же «О лозунге Соединенных Штатов Европы», равно как и в написанной год спустя «Военной программе пролетарской революции» (она также использовалась сталинистами для обоснования их теории), под словами «победа социализма» (в одной стране) и «победивший социализм»[265] Ленин имел в виду только победу в одной стране социалистической революции, а не социализма как системы. И здесь он ничуть не был оригинален: данное положение, как уже отвечалось, впервые в российской социал-демократии было высказано не кем иным, как Троцким, за несколько лет до Ленина. Что же касается его речи на пленуме Моссовета, а также заметок «О кооперации», то в них он просто сознательно концентрировал все внимание на внутренних проблемах СССР, оставив в стороне международную тему не потому, что считал ее второстепенной, а так как в те конкретные моменты хотел привлечь внимание аудитории именно к вопросам хозяйственного и культурного строительства. Однако и в том и в другом случае он дал на сей счет соответствующие объяснения, о чем ни Бухарин, ни Сталин не вспоминали! «В отношении внешней политики… нам ничего менять не приходится, — сказал он, в частности в Моссовете. — …В этом отношении у нас не было, так сказать, если употребить старое выражение, никаких пересадок, ни на другие поезда, ни на другие упряжки»[266]. Изменилась политика внутренняя. За полтора года до того был введен нэп. Вот почему Ленин весь дальнейший рассказ посвятил характеристике направлений хозяйственного развития
