страны. То же, что построение социализма в СССР в конечном счете зависит от результата мировой революции, им не пересматривалось. Так же он поступил, и диктуя записки о кооперации. Посвятив всю статью анализу внутренних тенденций социалистического преобразования Советского Союза и особо выделив вопросы о власти, собственности, союзе пролетариата с крестьянством и о той роли, которую должна сыграть в социалистической трансформации кооперация, невозможная без «целой культурной революции», он в то же время специально заметил: «Я готов сказать, что центр тяжести для нас переносится на культурничество, если бы не международные отношения, не обязанность бороться за нашу позицию в международном масштабе. Но если оставить это в стороне и ограничиться внутренними экономическими отношениями, то у нас действительно теперь центр тяжести работы сводится к культурничеству»[267].
Что касается соответствующих положений работы «О кооперации», то здесь нельзя не принять во внимание и те объяснения, которые дал этим положениям Троцкий. «Владимир Ильич, — говорил он на XV конференции ВКП(б) в ноябре 1926 г., — …перечисляет условия государственные, условия собственности и организационные формы кооперации. Только!.. Но, товарищи, ведь мы знаем и другое определение социализма у Ильича, которое говорит, что социализм, это — советская власть плюс электрификация. Так вот, прочтенная мною цитата отменяет электрификацию или нет? Нет, не отменяет. Все остальное, что Ильич говорил о построении социализма [то есть и тезис о зависимости этого построения от результатов мировой революции] … этой цитатой дополняется»[268].
Но все это не смущало Сталина. Авторитет Ленина был ему нужен, а потому, выдвинув соответствующий курс, он провозгласил: «Именно Ленин, а не кто-либо другой открыл истину о возможности победы социализма в одной стране»[269].
Дискуссия между оппозиционерами и большинством ЦК ВКП(б) шла вокруг существа самой российской революции. И в этой связи она напрямую затрагивала коренной вопрос — о соотношении интернационального и национального в концепции большевизма. Интернационалистская доктрина Троцкого и его сторонников по-прежнему базировалась на идее, что советская власть в России не представляет собой абсолютной ценности в сравнении с революцией во всем мире. Троцкий, Зиновьев и Каменев сохраняли верность принципам интернационализма, сформулированным Лениным. По определению лидера большевиков, эти принципы требовали, «во-первых, подчинения интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе» и, «во-вторых… способности и готовности со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала»[270].
Теория же Сталина, напротив, утверждала приоритет российской «социалистической» государственности над всеми остальными проблемами мирового коммунистического движения. «Революционер тот, кто без оговорок, безусловно, открыто и честно, без тайных военных совещаний готов защищать, оборонять СССР, — открыто заявлял Сталин, — ибо СССР есть первое в мире пролетарское государство, строящее социализм. Интернационалист тот, кто безоговорочно, без колебаний, без условий готов защищать СССР потому, что СССР есть база мирового революционного движения, а защищать, двигать вперед это революционное движение невозможно, не защищая СССР»[271]. В политике эти установки вели к замене интернационализма «красным» великодержавным гегемонизмом. О том, как этот гегемонистский курс проводился в жизнь после того, как Сталин полностью овладел руководством в партии и стране, с поразительным цинизмом спустя много лет рассказывал В. М. Молотов в беседах с Ф. Чуевым. Чего стоит хотя бы такой откровенный пассаж: «Свою задачу как министр иностранных дел я видел в том, чтобы как можно больше расширить пределы нашего Отечества. И кажется, мы со Сталиным неплохо справились с этой задачей»![272]
Разумеется, Сталин и его единомышленники никоим образом не отказывались от идеи мировой революции и соответственно от подготовки пролетарских переворотов в разных странах. Однако в отличие от тех большевиков, которые остались на старых позициях, они видели в этих переворотах лишь средство для усиления роли СССР в глобальной политике. «Интернационализм Сталина ориентировался на Москву и Россию», — приходит к выводу Р. Такер[273]. Поэтому они могли легко пойти и на предательство интересов той или иной компартии, если, с их точки зрения, это предательство было выгодно Советскому государству.
Сталинская теория самодовлеющего развития, ставшая основой нового направления в русском марксизме — сталинизма, была, таким образом, по сути своей национал-коммунистической. В первую очередь она отражала социальные устремления партийно-советского аппарата, который абстрактным идеалам мировой революции предпочел реальное укрепление своего господствующего положения в самое ближайшее время. Ведь реализуя эту теорию, можно было, как справедливо заметил Троцкий, «заранее назвать социализмом все, что происходит и будет происходить внутри Союза, независимо оттого, что будет происходить за его пределами»[274]. Иными словами, было возможно и далее искусно манипулировать массами, увлекая их светлой идеей «близкого и вполне достижимого социального счастья» и подчиняя тем самым своему диктату. То же, что эта политика в перспективе вела страну к катастрофе, а общество — к деградации, ибо самоизоляция от мира равносильна медленному самоубийству, в расчет бюрократией не принималось.
Вместе с тем в концепции Сталина оказались аккумулированы и те традиционные ценности политической культуры России, которые в эпоху «бури и натиска» социальной революции оставались на втором плане или ослабли. Бердяев был прав, когда писал о поляризованности и противоречивости русской души, самого типа русского человека, в котором «всегда сталкиваются два элемента — первобытное, природное язычество, стихийность бесконечной русской земли и православный, из Византии полученный, аскетизм, устремленность к потустороннему миру»[275]. Речь идет уже о таких чертах национальной психологии русского народа, которые роднят его с народами Востока: безусловное признание независимости государства от социума, его приоритета над обществом, господства организации над личностью, исполнительной власти над законодательной, восприятие власти и собственности как чего-то единого, слитного, тяга к соборности, обрядности, общинности, вера в доброго батюшку (царя) и т. п.
Следовательно, сталинизм явился логическим результатом процесса дальнейшего приспособления марксистской теории к специфическим условиям России, но уже того периода, когда в отсутствие мировой революции коммунистический режим стал, естественно, ощущать себя национал-государственным. В этом он получил полную поддержку уставшего за время войн и революций народа, вспомнившего о своей вековой любви к порядку. И точно так же, как в свое время меньшевики в полемике с большевиками и троцкистами были обречены на поражение, на этот раз в схватке со сталинистами должны были проиграть оппозиционеры. Они бросили вызов системе, заговорив о необходимости ее реформирования в то время, когда она стремительно укреплялась. Силы были явно неравными, да к тому же система, фактически порожденная Октябрьская революцией, в отсутствие мировой революции самореформироваться не могла.
Глава 6
Генезис сталинской политики в Китае
Возникновение сталинизма как
