«структуралистскую схему» слишком статичной и неспособной объяснить исторические изменения, в частности, «как и почему система поселенческого колониализма радикализируется от ассимиляции к уничтожению»[364]. Я не хочу защищать свой подход просто ради защиты, но мне кажется, здесь затрагиваются важные вопросы о взаимосвязи поселенческого колониализма и геноцида.
Во-первых, я обнаруживаю неявную телеологию в предположении, что колониализм поселенцев будет радикально развиваться от ассимиляции к уничтожению, а не наоборот. Во-вторых, я считаю, что ассимиляция сама по себе является формой уничтожения. В-третьих, сведение элиминационного дискурса к фронтирному насилию ограничивает параллель между геноцидом и колониализмом поселенцев той колониально-поселенческой стратегией, в которой эта параллель проявляется наиболее прямолинейно. Это сдерживает – возможно, даже исключает – исследование взаимосвязи между геноцидом и другими стратегиями устранения, которые характерны для поселенческо-колониальных обществ. Поэтому, принося извинения за то, что «толкаю свой собственный курган», я считаю себя обязанным настаивать на том, чтобы в моем изложении была четко определена меняющаяся историческая модальность логики устранения как в Австралии, так и в США. В Австралии эта логика включает в себя перекрывающиеся исторические фазы, которые я называю конфронтацией, ограничением и ассимиляцией, причем последняя фаза продолжается и в настоящее время в виде обманчиво эмансипирующих положений законодательства о титуле коренного народа. В США поразительно похожий набор стратегий несколько осложняется еще более обманчивой конструкцией индейского суверенитета, предполагаемой такими мерами, как выделение земельных участков и регистрация племен[365]. Короче говоря, логика устранения относится не только к суммарному уничтожению коренного населения. Она также относится к структурной особенности колониально-поселенческого общества, которая исторически непрерывна. Именно в обоих вышеупомянутых смыслах – как сложная социальная формация и как непрерывная во времени – колонизация поселенцев является структурой, а не событием, и именно на этом основании я буду рассматривать ее связь с геноцидом[366].
Течение истории
Начнем с самого начала, с европейских государей, которые претендовали на территории нехристианских (или, в более поздних секуляризованных версиях, нецивилизованных) жителей остального мира: обоснования этих претензий черпались из спорной арены научных разногласий, вызванных европейскими завоеваниями в Америке и ошибочно называемых, в единственном числе, доктриной открытия[367]. Хотя основательное умаление прав туземцев было аксиомой открытия, этот дискурс был обращен в первую очередь к отношениям между европейскими государями, а не к отношениям между европейцами и туземцами[368]. Конкурирующие теоретические формулы были призваны сдержать бесконечные раунды развязывания войн.
В результате этого в колониях возникли претензии, к которым так склонны были прибегать европейские государи. Права, предоставляемые туземцам, как правило, отражали баланс между европейскими державами на том или ином театре колониальных поселений. Например, в Австралии, где британское владычество фактически не подвергалось никаким посягательствам со стороны других европейских держав, аборигенам не предоставлялось никаких прав на их территорию, а неформальные варианты темы terra nullius (несмотря на возражения Генри Рейнольдса) считались само собой разумеющимися в культуре поселенцев. В Северной Америке, напротив, договоры между индейцами и европейскими государствами основывались на суверенитете, который отражал способность индейцев создавать местные сети альянсов из числа соперничающих испанских, британских, французских, голландских, шведских и (на западе) российских присутствий[369].
Однако даже в тех случаях, когда суверенитет туземцев признавался, окончательное господство над территорией, о которой идет речь, считалось принадлежащим европейскому государю, от имени которого она была «открыта». При всем разнообразии теоретиков открытия неизменной темой остается четкое различие между правом владения, которое принадлежало только европейским суверенам, и правом туземцев на занятие территории, которое также выражалось в терминах владения или права пользования и давало туземцам право на прагматическое использование (понимаемое как охота и собирательство, а не как сельское хозяйство)[370] территории, которую открыли европейцы. Различие между европейским владычеством и туземным проживанием проливает свет как на единство колониального проекта поселенцев, так и на его обоснование ликвидации туземных обществ.
Став первым европейцем, посетившим и должным образом заявившим о своих правах на ту или иную территорию, первооткрыватель получал право от имени своего суверена и по отношению к другим европейцам, пришедшим после него, покупать землю у туземцев. Это право, известное как право преемственности (preemption), давало государству-открывателю (или, в случае с США, его преемникам) монополию на земельные сделки с туземцами, которые не могли отчуждать свои земли другим европейским государствам. На первый взгляд, это не представляло особой угрозы для людей, которые не хотели отчуждать свои земли кому бы то ни было. Действительно, эта видимость добровольности местных жителей дала возможность для некоторого ограниченного судебного великодушия в отношении суверенитета Индии[371]. На практике, однако, обратное не применялось. Преимущественное право на покупку закрепляло приоритет Европы, но не свободу выбора коренных народов. Как заметил Харви Розенталь по поводу распространения этой концепции на конституционную среду США, «американское право покупать всегда превалировало над индейским правом не продавать»[372]. Механизмы этого приоритета имеют решающее значение. Почему якобы суверенные нации, проживающие на территории, торжественно гарантированной им договорами, должны решить, что они готовы, в конце концов, отказаться от своих исконных земель? Чаще всего (и почти всегда, вплоть до войн с равнинными индейцами, которые начались только после Гражданской войны) тем, кто довел индейские народы до такого унижения, была не кавалерия США или какой-либо другой официальный инструмент, а нерегулярные, алчные захватчики, которые не собирались позволять формальностям федерального закона препятствовать их доступу к богатствам, доступным на индейской земле, под ней и на ней самой[373]. Если правительство и держалось в стороне от таких неблаговидных действий, оно, однако, никогда не было вдалеке. Посмотрите, например, на соучастие войск со штыками и «беззаконного сброда» в этом рассказе о событиях, непосредственно предшествовавших катастрофической «Тропе слез» восточных чероки, одного из многих сопоставимых по масштабам переселений 1830-х годов, когда индейцев с юго-востока вытесняли к западу от Миссисипи, чтобы освободить место для развития рабовладельческой плантаторской экономики на глубоком Юге.
Семьи, застигнутые за ужином, были напуганы блеском штыков в дверях и поднялись, чтобы их с ударами и проклятиями погнали по тропе, которая вела к острогу [где они содержались до самого переселения]. Мужчин хватали в поле или на дороге, женщин отрывали от их прялок, а детей – от игр. Во многих случаях, перебравшись через хребет, они видели свои дома в огне, подожженные беззаконным сбродом, который следовал по пятам за солдатами, чтобы грабить и мародерствовать. Эти разбойники так чутко улавливали запах, что в некоторых случаях уводили скот и прочее имущество индейцев до того, как солдаты успевали сменить направление движения. Те же люди систематически
