государства, по-видимому, послужили поводом для проведения Элисон Палмер различия между «геноцидами под руководством общества» и «геноцидами под руководством государства»[384]. Для поселенческого колониализма это понятное различие не является необходимым. Более того, хотя, как утверждает Зигмунт Бауман, темпы, масштабы и интенсивность некоторых форм современного геноцида требуют централизованных технологических, логистических и административных возможностей современного государства[385], это не означает, что поселенческо-колониальный дискурс должен рассматриваться как до- (или менее чем) современный. Напротив, как утверждал целый ряд мыслителей, включая, в частности, У. Э. Б. Дюбуа, Ханну Арендт и Эме Сезера, некоторые из основных черт современности были заложены в колониях[386].
Общеизвестно, что Холокост собрал воедино инструментальные, технологические и бюрократические составляющие западной современности. Соответственно, несмотря на историографическую энергию, которая уже была посвящена Холокосту, генеалогическое поле, доступное его историку, остается, по-видимому, неисчерпаемым. Так, недавно нам сообщили, что его исторические ингредиенты включали в себя гильотину и технику чикагских скотобоен[387]. Однако образ беспристрастного технократа-геноцидиста, который, безусловно, породил Холокост, далеко не вся история. Напротив, как утверждают Дитер Поль, Юрген Циммерер и другие, значительное число жертв нацистов, включая евреев и цыган (синти и ром), были убиты не в лагерях, а в безумных расстрелах, которые больше напоминали поведение испанцев XVI века в Америке, чем фордизм, в то время как миллионы мирных славян и советских солдат были просто заморены голодом в обстоятельствах, которые вполне могли бы затронуть бенгальцев конца XVIII века или ирландцев середины XIX века[388]. Это не означает, что Холокост можно разделить, скажем, на современные и атавистические элементы. Речь идет о том, чтобы подчеркнуть современность колониализма.
Я уже указывал на то, что колониализм занимает центральное место в глобальном индустриальном порядке. Это означает, что экспроприированный абориген, порабощенный афроамериканец или подневольный азиат столь же основательно современен, как и фабричный рабочий, бюрократ или фланер в центре мегаполиса. Тот факт, что раб может быть в цепях, не делает его средневековым. Точно так же тот факт, что хуту, участвовавшие в геноциде в Руанде, часто использовали сельскохозяйственные орудия для массовых убийств своих соседей тутси, не дает права на расистское предположение, что, поскольку не было ни европейцев, ни новейших технологий, это было первобытное (читай «дикарское») кровопускание. Руанда и Бурунди являются колониальными творениями – не только в том, что касается очевидного фактора их географических границ, но и в более интимном – в самих расовых границах, которые обозначали и воспроизводили разделение на хуту и тутси. Как отмечает Роберт Мелсон в своем кратком обзоре геноцида в Руанде писал: «геноцид в Руанде был результатом постколониального государства, расистской идеологии, революции, претендующей на демократическую легитимацию, и войны – всех проявлений современного мира»[389]. Взаимная расификация хуту и тутси, на которой была основана эта постколониальная идеология, сама по себе была артефактом колониализма. В классическом фукольдианском стиле[390] немецкие и прежде всего бельгийские владыки, сменявшие друг друга в современной Руанде, наложили расовую сетку на сложный туземный социальный порядок, кооптировав пастушескую аристократию тутси в качестве компрадорской элиты, которая способствовала их эксплуатации земледельцев хуту и тутси низшего порядка. Это расовое различие было разработано «бельгийскими администраторами и антропологами, которые утверждали: то, что стало известно как хамитская гипотеза, – что тутси были завоевателями, зародившимися в Эфиопии (ближе к Европе!), и что хуту были завоеванным низшим племенем местного происхождения»[391]. В чем-то они похожи на франков и галлов. В своем стремлении к расизму руандийцы были во многом современны. Даже мотыги, которыми хуту убивали своих соотечественников-тутси, символизировали сельское хозяйство, которое не только подчеркивало их отличие от жертв. Как таковые, эти мотыги также были инструментами вовлечения хуту в глобальный рынок.
Расовый вопрос – постоянный спутник как геноцида, так и современности в целом. Европейские ксенофобские традиции, такие как антисемитизм, исламофобия или негрофобия, значительно старше расы, которая, как показывают многие, дискурсивно закрепилась довольно поздно, в начале XIII века[392]. Но сам по себе факт, что раса – это социальная конструкция, говорит нам не так уж много. Как я уже утверждал, различные расовые режимы кодируют и воспроизводят разнообразные отношения неравенства, в которые европейцы принуждали вступать соответствующее местное население. Например, индейцы и чернокожие в США были расово маркированы противоположным образом, что отражает их антитетическую роль в развитии американского общества. Порабощение чернокожего населения привело к созданию всеохватывающей таксономии, которая автоматически порабощала потомство раба и любого человека. После отмены рабства эта таксономия полностью расово оформилась в «правиле одной капли», согласно которому любое количество африканских предков, независимо от степени их удаленности и фенотипических признаков, делает человека чернокожим. Для индейцев, напротив, неиндейские предки ставят под сомнение их коренное происхождение, порождая «полукровок», и этот режим сохраняется в виде правил о количестве крови. В отличие от порабощенных, чье воспроизводство увеличивало богатство их владельцев, коренные жители препятствовали доступу поселенцев к земле, поэтому их увеличение было контрпродуктивным. Таким образом, ограничительная расовая классификация индейцев прямо способствовала логике устранения. Таким образом, мы не можем просто сказать, что геноцид или любая другая расовая практика направлена на определенную расу, поскольку раса не может быть взята как данность. Она конструируется в самом процессе нацеливания[393].
Черные люди были расифицированы как рабы; рабство определяло их черноту. Соответственно, исконные владельцы земли были удалены, убиты, романтизированы, ассимилированы, огорожены, выращены белыми и иным образом уничтожены как индейцы. Роджер Смит упустил этот момент, пытаясь провести различие между жертвами, убитыми за то, где они находятся, и жертвами, убитыми за то, кем они являются[394]. Для коренных народов место, где они находятся, является тем, кем они являются, и не только по их разумению. Как отметила Дебора Берд Роуз, чтобы встать на пути колонизации поселенцев, коренному жителю достаточно просто оставаться дома[395].
Хорошие, мертвые и другие индейцы
Однако остается вопрос: чему мешать? Нам еще предстоит разобраться с ненасытной динамикой, в соответствии с которой поселенческому колониализму всегда нужно больше земли. Ответ, который приходит на ум, – это сельское хозяйство, хотя он не обязательно является единственным. Мотивацией для проекта может служить целый ряд первичных отраслей. Помимо сельского хозяйства, мы должны думать о лесном хозяйстве, рыболовстве, скотоводстве и горнодобывающей промышленности (последней каплей для чероки стало обнаружение золота на их земле). Однако, за исключением сельского хозяйства (а для некоторых народов и скотоводства), ни одна из этих отраслей не является достаточной сама по себе. Нельзя есть пиломатериалы или золото; для переработки рыбы нужны консервные заводы. Более того,
