школы-интерната для индейской молодежи в Карлайле и ведущим деятелем филантропической организации «Друзья индейцев», будет много общего с генералом Филиппом Шериданом, бичом равнин и автором бессмертной фразы: «Единственный хороший индеец – это мертвый индеец». Учитывая воспитание индивидуализма, которое Пратт проводил в своей школе, племя могло исчезнуть, а его члены остаться – метафизический вариант сценария чокто. Это позволило бы решить проблему беспокойства реформаторов по поводу национальной дискредитации, связанной с исчезающими индейцами. В докладе для Конференции благотворительных организаций и исправительных учреждений, состоявшейся в Денвере в 1892 году, Пратт недвусмысленно поддержал принцип Шеридана, «но только в том, что все индейцы, которые есть в расе, должны быть мертвы. Убейте в них индейца и спасите человека»[403].
Гибель группы
Но что это за гибель, связанная с ассимиляцией? Не стоит прибегать к метафоре, чтобы вытеснить реальность геноцида. Как мы знаем, этимология слова «геноцид» сочетает в себе смыслы убийства и групповой принадлежности. Оба они неотъемлемы и между ними нет приоритета. Как мы знаем, термин «убийство» также сочетает в себе смыслы убийства и индивидуальности. Насколько мне известно, когда речь идет об убийстве индивида, нет альтернативы завершению его соматической карьеры[404]. И все же, когда Орест предстал перед фуриями за убийство своей матери Клитемнестры, которую убил, чтобы отомстить за убийство своего отца Агамемнона, его оправдали на том основании, что в патрилинейном обществе он принадлежал своему отцу, а не матери, поэтому обвинение в матрициде не могло иметь места. Не стоит принимать эту легенду слишком всерьез, но она тем не менее иллюстрирует (как и полагается легендам) важный момент. То, что Орест отверг обвинение, не означало, что он не убивал Клитеместру. Это означало, что его привлекли не к тому суду (фурии занимались внутрисемейными делами, которые не могли быть решены с помощью механизма междоусобицы). Таким образом, Орест мог быть не виновным в матереубийстве, но не факт, что он был невиновен. Он мог быть виновен в какой-то другой форме незаконного убийства – такой, которая могла быть рассмотрена в рамках кровной мести или другой соответствующей санкции (где его заявление об обязательной мести могло быть успешным или нет). Другими словами, как и в тех языках, где глагол зависит от его объекта, природа убийства, подлежащего судебному разбирательству, зависит от его жертвы. На первый взгляд, существуют абсолютные различия между, скажем, самоубийством, инсектицидом и детоубийством. Для судебных целей геноцид означает преднамеренное уничтожение, полное или частичное, группы людей. «Группа» – это не просто чисто числовое обозначение. Генос (Genos) означает деноминированную группу, членство в которой сохраняется в течение времени (Рафаэль Лемкин перевел это слово как «племя» (tribe)). Это не просто случайное скопление людей, скажем, пассажиры в автобусе. Соответственно, что касается Роберта Геллейти и Бена Кирнана (как названия их замечательной книги, так и их ссылки в данном контексте на 11 сентября), то удар по Всемирному торговому центру – это пример массового убийства, но не геноцида, на мой взгляд. Конечно, жертвы были гражданами США. Однако в масштабах целого это была не только бесконечно малая часть группы «американцев» (что, строго говоря, не учитывается), но и единичный случай[405]. Это не означает, что исполнители 11 сентября невиновны. Это значит, что трибунал по геноциду – не тот суд, перед которым их следует представлять. Массовые убийства – это не одно и то же, что геноцид, хотя одно и то же действие может быть и тем и другим. Так, геноцид был достигнут путем суммарного массового убийства (если привести уже использованные примеры) во фронтирных истреблениях коренных народов, Холокост, Руанда. Но может быть суммарное массовое убийство без геноцида, как в случае с 11 сентября, и может быть геноцид без суммарного массового убийства, как в случае с продолжающимся постфронтирным уничтожением, полным или частичным, коренных народов. Лемкин знал, что делал, когда использовал слово «племя»[406]. Ричард Пратт и Филипп Шеридан были практиками геноцида. Вопрос о степени – это не вопрос определения.
Несмотря на свою важность, обсуждение определений может показаться бесчувственно отвлеченным. В предыдущем абзаце я имел в виду, очевидно, термин (который предпочитал Лемкин) «культурный геноцид». Причина, по которой я не одобряю этот термин, заключается в том, что он путает определение и степень. Более того, хотя это возражение справедливо само по себе (или я так думаю), существует великое множество практических опасностей, которые могут возникнуть, если абстрактное понятие «культурный геноцид» попадет не в те руки. В частности, в результате элементарной категориальной ошибки «или-или» может быть заменено на «и то и другое», и тогда геноцид становится либо биологическим (читай: реальным), либо культурным – и, следовательно, ненастоящим. На практике, разумеется, навязывание какому-либо народу процедур и методов, которые принято называть «культурным геноцидом», несомненно, окажет прямое воздействие на способность этого народа к выживанию (даже помимо его качественной деградации при этом). Например, в разгар программы ассимиляции эпохи Доуза, в десятилетие после того, как Ричард Пратт написал свою статью в Денвере, численность индейцев достигла самого низкого уровня, который когда-либо регистрировался[407]. Даже в современной Австралии, где аборигены живут дольше всех, продолжительность их жизни держится на уровне примерно на 25 % ниже, чем в основном обществе, а показатели младенческой смертности еще хуже[408]. Какого рода софистика нужна, чтобы отделить жизнь четверти группы от истории ее уничтожения?
Очевидно, что речь идет не о единичном случае. Таким образом, мы можем перейти от структурной сложности поселенческого колониализма к его позитивности как структурирующего принципа поселенческо-колониального общества во времени.
Биокультура
Тропа слез чероки, проходившая зимой 1838–1839 годов, предшествовала Луизианской сделке 1803 года, когда Томас Джефферсон купил у Наполеона примерно треть современной континентальной части США по бросовой цене[409]. Величайшая в истории сделка с недвижимостью предусматривала территорию к западу от Миссисипи, которую успешные правительства США обменивали на родные земли восточных племен. По разным причинам эти повторные сделки, превратившие восточные племена в проксизахватчиков индейских территорий по Миссисипи, были грубой и неудовлетворительной формой ликвидации. Это был лишь вопрос времени, когда их настигнет фронтирный сброд[410]. Когда это произошло, как смиренно заметила Энни Абель, завершая свой классический рассказ о переселениях, «титулы, данные на Западе, оказались менее существенными, чем на Востоке, поскольку они не имели под собой древнего основания»[411]. Повторные переселения, исключения из резерваций, предоставление одних и тех же земель разным племенам – все это происходило на фоне бесконечного давления с целью заключения новых или пересмотра
