от британского иноверца в плане денег и оружия позволила туркам заявить (и совершенно правильно), что Хусейн был лишь прикрытием для британского проекта по оккупации Святой земли и Сирии, что помогло дискредитировать восстание в глазах многих племен и ограничить его религиозную и политическую привлекательность. Поскольку более открытая военно-морская и обычная военная поддержка Хусейна вызвала в Хиджазе оппозицию, а неудачи британских экспедиционных сил в Галлиполи, Куте и Салониках породили повторявшуюся затем после 1940 года фантазию о том, что народное восстание на оккупированных территориях может привести к успеху там, где обычные силы потерпели неудачу, военный штаб в Каире сократил военную помощь до небольшой консультативной миссии офицеров разведки, в которую входил и Лоуренс. Но даже эта мера оказалась недостаточной, поскольку присутствие советников-иноверцев раскололо хрупкую племенную коалицию: в январе 1917 года «партизанская армия» Лоуренса была признана «довольно бесполезной». Шесть месяцев спустя другой советник пришел к выводу, что, несмотря на изрядное количество набегов, разрушений железнодорожных путей и щедрую раздачу винтовок, которые деморализовали отдаленные турецкие гарнизоны и заставили их обороняться, низкая дисциплина и межплеменные интриги среди бедуинов означают, что «мы все теряем здесь время, вместо того чтобы продолжать войну».
Взятие Акабы в июле 1917 года стало переломным моментом, поскольку позволило ополчению Фейсала покинуть Аравийский полуостров и присоединиться к правому крылу армии Алленби, наступавшей на Сирию, где, по оптимистичным прогнозам арабских националистов, до 65 тысяч арабов были готовы присоединиться к националистическому восстанию, спонсируемому Лондоном. [22] В Сирии британцы превратили сбродные отряды повстанцев Лоуренса-Фейсала в мобильную колонну с полным вооружением в традициях «малых» войн, включавшую 450 солдат египетских арабских регулярных войск, британский верблюжий корпус, отряд бронеавтомобилей, артиллерийскую батарею, гуркхов и египетских саперов, а с января 1918 года — и регулярную поддержку с воздуха. Тем не менее, многие старшие офицеры жаловались, что бедуины Лоуренса служили только ради грабежа и их постоянно приходилось подкупать, чтобы они оставались на поле боя. Те же офицеры жаловались, что на арабскую «армию», которая оказалась «помехой» больше для британцев, чем для османов, тратится слишком много оружия, боеприпасов и денег. Некоторые из наиболее видных вышестоящих начальников Лоуренса попеременно называли его то «проклятием», то «несчастным шарлатаном». [23]
Учитывая невысокое мнение о военной ценности Арабского восстания среди профессиональных солдат той эпохи и его неспособность достичь значимых военных и политических целей, раздутая послевоенная репутация повстанцев может быть объяснена несколькими факторами, коренящимися в пропаганде, военном партикуляризме[100] и империалистическом государственном подходе, которые касались дальнейшей эволюции Восточного вопроса и арабского национализма. Во-первых, это было совместимо с нарративом Запада об освобождении угнетенных арабов как первом шаге в создании современного Ближнего Востока в качестве сферы влияния победивших держав Антанты. Во-вторых, аргумент о том, что арабы просто захватили контроль над событиями, также давал Лондону повод отказаться от своих обязательств, изложенных в договоре Сайкса-Пико 1916-го года, касавшихся раздела остатков Османской империи с Парижем. В-третьих, миф об освобождении под руководством арабов способствовал развитию амбиций Хашимитов. Хусейн намеренно взял на вооружение язык арабского национализма в своих переговорах с британцами с 1915 года, потому что это было средство выражения, понятное Каиру. Это также позволило ему обосновать свое восстание против главной мусульманской державы мира и придало легитимность послевоенному правлению Хашимитов в Трансиордании и в Ираке. [24] Первое поколение арабских националистов, не желая признавать, что Британская армия разбила их османские оковы, также восприняло причудливый рассказ о самоосвобождении, подкрепленный пародийными освещениями событий в СМИ с участием подпрыгивающих хиджаби, хлещущих верблюдов на бульварах Дамаска, анонимными воображаемыми депешами в «Таймс» и самовосхваляющими книгами, впоследствии написанными Лоуренсом. Ярый сионист Орде Уингейт, — чья иррегулярная тактика, применявшаяся подразделениями спецназа в Палестине перед Второй мировой войной, а затем в Эфиопии и Бирме, была обязана своим появлением новаторским усилиям Лоуренса, — тем не менее, жаловался, что заговор Ллойд-Джорджа/Алленби/Лоуренса по созданию мифа о самоосвобождении предоставил арабам неоправданное влияние на британскую политику на Ближнем Востоке в межвоенные годы. [25] Но правда заключалась в том, что довольно ограниченные действия арабских иррегуляров Фейсала в 1918 году на флангах армии Алленби больше походили на эпизодическую репризу иберийской герильеры Уэлсли, чем на маоистскую «народную войну».
Миф о Лоуренсе Аравийском — это сознательная пиар-выдумка Лоуэлла Томаса, американского шоумена, который в 1917 году пересек Атлантику с миссией выявления и продвижения героя войны в соответствии с рекламным духом той эпохи. Пока Западный фронт предлагал лишь покорное пушечное мясо, Томас перебрался в Каир, а Лоуренс, этот оксфордский ученый, превратившийся в офицера-разведчика, который, облачившись в струящиеся одежды, вел первобытных бедуинов в смелые атаки на турок, выглядел так, будто вышел прямо из романа Джона Бьюкена[101]. По крайней мере, один из современных ученых утверждает, что Лоуренс стал командиром и стратегом Арабского восстания после того, как обнаружил вакуум в политике и руководстве по прибытии в Хиджаз. [26] Томас сделал лоуренсовские «танцы с верблюдами» знаменитыми, читая лекции об Арабском восстании с использованием фотографий, смонтированных на диапозитивах, которые в Лондоне посетили около миллиона человек. Это была роль, которую Лоуренс, непревзойденный актер, охотно играл, и которую он продвигал в «Семи столпах мудрости» (1926 г.) и сокращенной версии этой книги под названием «Восстание в пустыне» (1927 г.), — сильно беллетризованном рассказе о войне в пустыне, который отвечал межвоенному вкусу на пустынный эскапизм. Лоуренс также соответствовал модели интеллектуала, превратившегося в вооруженного героя, которую в 1920-х годах сделали модной Андре Мальро и Эрнест Хемингуэй. Эта слава вознесла его в ряды лондонских литераторов, где к написанию первой из многих его биографий был привлечен поэт и романист Роберт Грейвс. Гибель Лоуренса в 1935 году в мотоциклетной аварии позволила сберечь его юношеский образ и экзистенциальный статус народного героя. [27]
Фото 4. Т.Э. Лоуренс и Лоуэлл Томас в 1917 году.
Другой биограф Лоуренса, не кто иной, как сэр Бэзил Лиддел-Гарт, превозносил его как стратегического гения, чьи подвиги подтвердили стратегию непрямых действий, разработанную этим военным теоретиком, — избегать сильных сторон противника и побеждать с помощью разведки, хитрости, знания культуры и сеяния психологического замешательства. То, что теории стратегии и ведения операций Лиддел-Гарта опирались на вымышленную историю, партизанскую манию и воображаемую картину ковбоев с индейцами, не имело после 1918 года ни малейшего значения для потрясенной островной страны, где после ужасного и дорогостоящего, немыслимого кровопускания на Западном фронте поиск формулы победы без боя находился в полном разгаре. В то время как воздушная мощь — в частности, террористические бомбардировки — была доступна
