что представления о характере создаваемой большевизмом угрозы вызывали реальные опасения. Есть причина еще раз подчеркнуть, что Советский Союз в 1939 г. был единственным государством, которое, как было известно, прибегало к массовому террору. Известно было и то, что все финское там преследовалось, и бежавшие в эту страну финские рабочие оказались жертвами этого террора, хотя о его масштабах точными сведениями не располагали. Насколько известно по сводкам НКВД, осенью 1939 г., когда из городов было эвакуировано гражданское население, рабочие нередко считали страх буржуазии чрезмерным и испытывали ненужное раздражение. Когда бомбардировщики начали сбрасывать бомбы на детей и расстреливать из пулеметов беззащитных гражданских людей, был открыт путь к гневу и упорному нежеланию подчиниться. Заискивание перед этой бескомпромиссной угрозой было психологически невозможным. Заключенный Москвой с Куусиненом договор показывал, что речь идет о том, чтобы получить все или ничего.
На угрозу и вмешательство реагировали гневом, что было нормальным. Напротив, та ненависть, которую изображал в своем романе «Избранный народ и земля обетованная» Эйно Райло, сфальшивила. В ней было что-то излишне искусственное, наставительное и политически корректное. Она напоминала некоторые сочинения в жанре социалистического реализма.
Фронтовики обижались, если их войну описывали высокопарными, пошлыми или пустыми стереотипами. Рюсся у Эйно Райло, так же, как и его герои-рабочие, вели свое происхождение из его фантазии. Насколько можно представить значение ненависти в современных текстах, описывавших Зимнюю войну, она оставалась на самом заднем плане. Прежде всего, противник — это опасность, устрашающая реальность. Враги у Райло — отвратительные низшие люди, но в действительности он их едва ли даже видел.
На противника во многих сочинениях этого времени направлена бессильная ярость, видно раздражение от этого настолько бессмысленного и неоправданного нападения. В этих описаниях редко встречается мнение, что «ненавидимый» народ из-за враждебности каким-то образом коллективно считается неполноценным. Можно сказать, что принцип Райло, подчеркивающий лишь его известный художественный вкус, — «происходит так, как было написано».
Вызвали ли войны у народов обоюдную ненависть? Несомненно, войны воспринимались и воспринимаются всеми нациями как травма, вызывающая гнев. Попрание жизни, собственности, прав доставляет горечь, которая требует разрядки. Но когда угроза устранена, устраняется и основа для ненависти. Желание мести является явно возможным фактором угрозы также в отношениях наций и, со своей стороны, разжигает угрозу и обиду. Стабилизация международных отношений и устранение угрозы влечет, однако, исчезновение ненависти. Обиды можно простить или забыть. Ныне, когда со времени тех событий сменилось уже два поколения, также пришло время просить извинений. Парадоксально, но это наиболее часто делают люди, которые не несут никакой личной ответственности за сами дела.
Та ненависть к «рюсся», которая связана с историей первых десятилетий независимости и остатки которой сохранялись до 1960-х гг., уже явно стала далекой историей. Эта ненависть была порождением известного социального заказа и с разных сторон активно использовалась. Если после войны произошла смена поколений, а в нашей стране все еще иногда говорится о царящей ненависти к «рюсся», то речь идет об образном обороте речи или же говорящий не понимает используемого термина. Ненависть, в том смысле, какой вкладывался в это понятие в 1921-1922 гг. во время народного восстания в Карелии, в 1918 г. или во время войн 1939-1945 гг., была, несомненно, агрессивной, ею отвечали на угрозу. Из ненависти стремились создать основу для объединяющей финнов националистической веры. Как способ управления прошлым, она была в свое время модным образом мышления, у которого было за восточной границей почти точное, зеркальное соответствие. Ненависть была грубым поведением в грубое время. Она, разумеется, была естественной, но получила постыдные формы и стала мерзостью, как и все естественные проявления, которые стремятся туда, где в цивилизованном обществе им места нет. Возвышение ненависти до добродетели и ее беззастенчивое подогревание по обе стороны границы были составной частью разлагающего периода болезни. Это было время, когда стремились заискивать перед огромными массами людей, чтобы увлечь их примитивными нуждами и страстями.
Защитники российской западной границы, или Как поменялись роли
Как известно, Александр Солженицын, театрально возвратившись в Россию, рекомендовал удерживать культурные границы России на западном направлении, чтобы больная Россия получила время выздороветь. Он утверждал, что под забором с Запада просачивается жижа.
Александр Исаевич не был единственным, кто верил, что российскому народу посчастливилось в тяжелые времена социализма сохранить свою душу чистой. Кое-кто из славянофилов считал весь социализм удивительным предохранительным творением Создателя, спасшим русских от западного разложения. В этой вере в сохранение особых свойств русского в целом находят свое обоснование те многочисленные представления, в которых на плечи России набрасывается мантия спасительницы мира.
Все же реальному социализму удалось охранить русских от современного искусства и продажного секса. Дикость изображали, но, исходя из патриотизма и политической корректности, ею в целом не восторгались. Фрейдизм считался в основе своей ложным учением, его влияние отнюдь не наложило своей печати на государственную культуру и индустрию развлечений, как на Западе. Эта индустрия развлечений едва ли даже существовала.
Как заявила одна русская женщина во времена перестройки в одной из редких в то время международных телевизионных программ, в Советском Союзе не было «вашего капиталистического секса». Она попала в самую точку. Позже ее часто высмеивали и утверждали, будто она сказала, что в России секса не было вообще. Она не была настолько глупа. Действительно, в России отсутствовал рынок продажного секса, как в капиталистическом мире. Да, люди там, несмотря на это, в сексе понимали, что хорошо известно любому побывавшему в то время в стране.
Но, в конце концов, было ли это угрожающей с Запада опасностью, на пути которой Александр Исаевич хотел воздвигнуть стену? Речь явно шла не только о сексе, но об общей безнравственности, склонности цивилизации потребления измерять все деньгами, культивировании человеческих пороков и их показе, том безбожии, которое видит в человеке только животное. А именно, Солженицын говорил, что человеку не следует загрязнять свою бессмертную душу тем мусором, который производит западная индустрия развлечений. Человек, по его мнению, высшее существо и знание об этом нужно сохранять, так же, как и соответствующий ему образ жизни. Это, конечно, находилось в резком противоречии с культурой потребления, которая накатывалась на Россию и ставила новых славянофилов и критиков цивилизации в положение ответчиков. Их, по-видимому, было немало и их слово явно имело притягательную силу, но требовало большой веры, поскольку предполагало, что есть возможность возвращения к предшественнице культуры потребления, в которой мораль еще занимала центральное место.
Если мы сравним российскую ситуацию в момент падения коммунизма с ситуацией в Финляндии в 1917 г.,
