генерала Фрэнка Китсона
«Операции низкой интенсивности», опубликованная в 1971 году, следовала тенденции, заданной Гвинном и Симсоном, в рамках которых гражданские беспорядки рассматривались как часть непрерывного процесса неповиновения, переходящего от мирных протестов к войне. [23] Китсон разделял с Дэвидом Галюлой[132] убеждение, что «внутренне вы должны рассматривать (каждого гражданского) как союзника повстанцев, пока у вас нет надежных доказательств обратного». [24] Отношение, при котором на гражданских лиц возлагалась обязанность доказывать, что они признают законность оккупации, являлось образом мышления, способствовавшим институционализации коллективных наказаний, пыток, переселения, интернирования, применения специальных ночных формирований, отрядов на бронемашинах, «псевдобанд» и террористических бомбардировок Королевских ВВС для осуществления имперского поддержания порядка. Ключ к успеху заключался в том, чтобы переименовать эти «ударные» методы в борьбу за «сердца и умы» и вывести их вне поля зрения общественности, потому что как только в дело вмешивалось международное общественное мнение, как это было в Южной Африке в 1900 году, Ирландии (дважды), послевоенной Палестине, Алжире, Вьетнаме и Никарагуа, противоповстанцы сразу сталкивались с проблемой общественного восприятия.
В эпоху после Второй мировой войны британские методы противоповстанчества зачастую повторяли методы рацций Бюжо за вычетом изнасилований, а не придерживались какой-либо концепции применения минимальной силы и тем более оказания помощи гражданским властям — деревни можно было бомбить с воздуха, обстреливать, сжигать или просто сносить, колодцы отравлять, посевы окуривать или уничтожать, скот забивать, раненых казнить, а население перемещать. За последние шесть месяцев 1958 года на йеменский Радфан было сброшено в два раза больше бомб, чем Люфтваффе успели сбросить на Ковентри в ноябре 1940 года. Подозрительные этнические группы были изгнаны, причем в Малайе и Кении некоторые из них оказались в лагерях для перемещенных лиц, после чего их земли стали зонами свободного ведения огня. В Омане и Йемене они скитались в качестве голодающих беженцев. Как и в Афганистане и Ираке после Великой войны, воздушная мощь оказалась незаменимой для войск на земле. [25]
Военизированное положение имперских полицейских сил скорее высмеивает настойчивые заявления Ллойд Джорджа в 1920 году о том, что подавление «Смуты» «является работой полицейских при поддержке военных, а не наоборот. До тех пор, пока это будет только военная работа, ей будет сопутствовать неудача». [26] В итоге армейские и полицейские функции, вооружение и принципы вербовки личного состава стали практически неразличимы, что помогло разоблачить такие формулы борьбы с повстанцами, как помощь гражданским властям, использование минимальной силы, правовые ограничения на операции и тому подобное, просто как противоповстанческие клише. Неспособность провести различие между уголовными и политическими проступками все больше втягивала имперскую полицию в сбор разведданных и специальные операции в рамках противоповстанчества, что становилось еще более проблематичным из-за политики межвоенных лет с ее экономическими и социальными противоречиями, на которые накладывалось идеологическое противостояние. Гвинн предпочитал ограничивать операции правовыми рамками — военным положением, при котором «действия, обычно не являющиеся преступлениями, могут быть признаны преступными», «масштаб наказания за преступления может быть увеличен», а «судебная процедура может быть упрощена и ускорена, чтобы обеспечить максимальный сдерживающий и моральный эффект от наказания». На самом деле, одобрение Гвинном военного положения и бессрочного интернирования, — которые привели к столь пагубным последствиям в Ирландии, — спасительной ценности коллективных штрафов и общинных наказаний, налагаемых в результате «саботажа», а также его утверждение, что легкие гаубицы и пулеметы «могут с пользой применяться (для борьбы с толпой) без всяких обвинений в безжалостности», фактически описывает доктрину наращивания силы, известную как «оборонительный подъем», [27] с тем, чтобы приглушить политические выступления как основополагающий принцип западных ценностей и институтов. Однако демократические представления были подавлены убежденностью в том, что «смелость, агрессия и суровость» составляют основу имперского управления и поддержания порядка, поскольку снисходительность будет истолкована неискушенными и возбудимыми туземцами, возглавляемыми «воинственным, организованным меньшинством, преследующим радикальные националистические цели», как свидетельство отсутствия решимости у тех, кто стоит во главе. [28] Короче говоря, доктрина британского имперского поддержания порядка, выдвинутая Гвинном, Симсоном, а затем Китсоном, предлагала временное тактическое решение стратегической проблемы. В Северной Ирландии в 1970-х годах она оказалась формулой превращения кампании за гражданские права, которая была изначально нацелена на изменение законодательства, в вооруженное восстание, направленное на свержение государственной власти. Но при этом всем их идеи еще и перевели на доктринальную основу отношение британских солдат и полицейских, а также, без сомнения, их гражданских начальников.
В другом отношении Гвинн просто кодифицировал имперскую позицию, которая объединяла воедино политические и уголовные проступки, а также средства, с помощью которых их можно было контролировать. «Преступление и политическая диверсия представлялись колониальному правительству одним и тем же», — пишет Синклер. [29] Такое отношение отражало веру в правильность и законность имперского предприятия и абсолютную уверенность в том, что подавляющее большинство туземцев довольны британским правлением — горстка смутьянов не могла обладать искренними претензиями. (Объявление несогласных сбродом, бандитами, головорезами и так далее, служило обнадеживающей пропагандой; [30] подобный образ мышления объясняет, почему британские офицеры восприняли увольнение с должности Реджинальда Дайера после бойни в Амритсаре в 1919 году как несправедливость). Как и любой военный, который хоть чего-то стóит, Гвинн также искал миссию для Британской армии после «войны, которая положит конец всем войнам», бюджетных ограничений времен «никакой войны в течение десяти лет» и Женевской конференции по разоружению, на которой в 1932 г., — в том же году, когда начальник штаба Дуглас Макартур, пренебрегая гражданским контролем, поджег лагерь участников марша за солдатскую надбавку[133] в столице собственной страны, — президент США Герберт Гувер предложил всем армиям создать «полицейский компонент, имеющий такое же соотношение с численностью населения, как и немецкая армия по условиям Версальского договора». [31]
Идея слияния гражданских и военных сил в условиях военного положения была энергично поддержана в книге Х.Дж. Симсона «Британское правление и восстание» 1938 года, — ворчливой, основанной зачастую на случайных событиях тираде, опубликованной для использования в штабных колледжах в ответ на Арабское восстание в Палестине в 1936 году перед лицом сионистской иммиграции из находившейся под сенью свастики Европы. После Ирландии 1920-х годов, этот эпизод представлял собой дальнейшее расширение теории и практики в британском опыте противоповстанчества и их влияния на стратегическую и политическую культуру. В этом доктринальном трактате, уровни неповиновения Симсон объединил в категорию, которую он назвал «субвоенной», т. е. в сплав подрывной деятельности и преступности, против которой помощь гражданским властям являлась тщетным упражнением — лица, определяющие политику в Лондоне, впадали в нерешительность; уступки и амнистии, предлагаемые сбитыми с толку администраторами подмандатных территорий, лишь разжигали насилие; настойчивое требование законности поощряло преступность; навязанные судом стандарты доказательств подрывали закон и порядок;
