исследователь выбирал те проблемы, при исследовании которых результаты не могли затронуть запретную территорию, а он сам — оказаться объектом политического преследования.
В Финляндии и тогда можно было выходить за рамки парадигмы. Только за этим редко следует даже ругань, на которую не всегда нужно обращать внимание. Но выход из рамок парадигмы означает, что ты оказываешься вне пределов нормальной серьезной науки. Это редкое явление. Кауко Каре[39] и Тууре Юннила[40] остались в маргиналах. После краха Советского Союза их не считают героями, но в спину им и их коллегам повсюду в Европе бурчат: You were wrong to be right. В определенном смысле в этом кроется зерно истины.
Касающиеся общей природы Советского Союза фоновые предположения являются хорошим примером парадигмы, которая основательно изменилась и которая, как общий критерий, стремится оказывать воздействие также на постановку и объяснение конкретных отдельных вопросов. Слом парадигмы произошел при известных обстоятельствах. На Западе «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, когда его опубликовали в 1973 г., потряс и перевернул мир. И это несмотря на то, что в книге не было ничего нового. Как констатировал Тони Джадт в прославившейся книге Postwar, выбор времени определил все. Заявление Советского Союза о том, что он обладает мандатом Истории, в любом случае теперь утрачивало доверие к себе. Речь шла уже не об «ошибках» или «искривлении», но обо всей системе. Даже во Франции теперь стало возможным критиковать Советский Союз без опасений быть обвиненным в том, что выступаешь против Прогресса в целом. «Архипелаг ГУЛАГ» был, правда, лишь началом пути. Своей вершины этот процесс достиг в «Черной книге коммунизма», которая была опубликована в 1997 г. И в Финляндии развитие было разновременным, и, как мы знаем, чисто советский коммунизм чествовался в кругах интеллигенции как великий победитель именно в то время, когда вышел «Архипелаг ГУЛАГ». У нас он не пошатнул общей парадигмы о природе советского коммунизма. И это вызывает некоторое удивление.
Крушение Советского Союза заставило, однако, переоценить все основы прежней парадигмы. У системы, которая бесславно рухнула, проклинаемая собственным народом, не могло быть мандата Истории. Российская историография, которая более половины столетия была сосредоточена на рассказе о том, кому принадлежит заслуга в рождении и развитии советской системы, должна была теперь объяснить, кто был виновен в этом и кто все же пытался воспрепятствовать ее осуществлению. Весьма показательно, что когда пару лет назад в огромном телевизионном проекте «Имя России» выбирали личность, символизирующую Россию, то святой и победитель западных интервентов Александр Невский стал первым, тогда как вторым оказался Петр Столыпин, довольно недолго занимавший пост премьер-министра, самой большой заслугой которого было жестокое подавление революционного движения. Хотя удача ему и не сопутствовала, он все же делал все, что мог.
Смена парадигмы в случае с Россией произошла из-за внеисторических обстоятельств. Это, однако, еще не означало переоценку всего. Эта работа должна быть осуществлена в каждом деле особо.
Ситуация осложняется тем, что коммунистический период охватывает также военное время, когда Россия спаслась от того, чтобы быть уничтоженной нацистской Германией. Так как страной руководили коммунисты, честь за это, по крайней мере частично, достается им, если невозможно убедительно доказать, что победы достигли скорее несмотря на них, чем благодаря им. Те огромные потери, которые были понесены в войне, на первый взгляд могут быть отнесены на счет противника, а ответственность за дела коммунистов еще предстоит выяснить, прежде чем у них можно будет отобрать честь.
Можно удивляться, как легко первоначально приобретенный из прагматической парадигмы Паасикиви образ Советского Союза как «обычного» государства со всеми нормальными интересами великой державы в свое время развился в Финляндии в образ дружественного знаменосца гуманизма, который и муху не убьет. У нас, обольщенных новизной дела, начали искать виновников наших войн среди нас самих. Их и нашли: студенческое общество (Академическое карельское общество) было слишком громкоголосым. Оно реагировало на геноцид спокойными маршами мимо советского посольства. Хуже было то, что оно вообразило, что у Финляндии есть обязательства и просто права в отношении Восточной Карелии. Ленин в свое время, тогда, когда это ему подходило, раздул неистовый фанатизм самоопределения во всей Российской империи. Финляндия и Карелия отнюдь не были исключением. Но в новых условиях прежняя программа превратилась в преступление, заслуживавшее смертного приговора, который щедро выносили в Карельской автономной советской республике. Во времена Кекконена у нас хватало тех, кто обвинял Финляндию в слишком дружественной политике в отношении Германии в 1930-е гг. А ведь у нас не было прогерманской направленности внешней политики, скорее напротив. Но, «желаем мы этого или нет», на нашу голову легла «тень Германии», как сформулировал это Кекконен. То, что на нас и так лежит более мрачная тень сталинского Советского Союза, — совершенно его не интересовало. Советскому Союзу придавалось то величие, на которое мы не могли повлиять, его доверие следовало заслужить именно таким образом, каким он сам желал. Интересно, что у нас совершенно серьезно считали, что постройка подводных лодок в сотрудничестве с немцами в начале 1930-х гг. сильно отяготила бы наши отношения с Советским Союзом. В то же самое время в России с помощью немцев строились подводные лодки и проводились испытания самолетов и газов. Сталин отказался от прогерманской ориентации только в 1934 г. и, «скрежеща зубами», как доказал в свое время Олли Вехвиляйнен.
В России, как было сказано, старая парадигма сломана, а новая только рождается. Своеобразием ситуации является то, что тираны советского времени были в фаворе в то же самое время, что и их архивраги. Во Франции ситуация была в свое время до некоторой степени схожей: все, что относилось к истории Великой нации, уже в силу этого приобретало печать святости. Великая Французская революция и все, что за ней последовало, почиталось вместе с Наполеоном, Наполеоном III и Бурбонами. Великая нация была, во всяком случае, в передовых частях торжественного марша прогресса в истории человечества.
Путин действует по образцу, доказывая, что в истории всех народов есть досадные дела, но, несмотря на это, эти народы пользуются высоким уважением. В 1989 г. Великая Французская революция, как и революция в России, отчасти утратила свой блеск. Франсуа Фуре провел в этом отношении большую работу, но, в конце концов, завершение так называемого модерн-проекта, разумеется, не зависело от одного человека или от одного государства, хотя Россия в этом отношении, пожалуй, сыграла ключевую роль. Судьба коммунизма в России имела огромное влияние и при пересмотре французской истории.
Власть в России пытается, таким образом, сохранить из большевистского наследия себя как выразителя интересов
