человек. Пятилетки 1930-х гг. принесли, однако, значительные результаты, промышленное производство выросло за 9 лет в четыре с половиной раза. Помимо 7 миллионов человеческих жизней, ценой был в действительности рабский 14-16-часовой труд. В ГУЛАГ было отправлено 20 миллионов человек, «сотни тысяч» из которых умерли. Книга понимает причины союза Сталина с Гитлером и относится с сомнением к взгляду, согласно которому он планировал нападение на Германию. Говорится, что Сталин вел войну со свойственной ему жестокостью и беспощадностью и указания не отступать стали причиной огромных жертв в Ленинграде, Москве и Сталинграде. В любом случае, война была выиграна под руководством Сталина, и солдаты умирали с его именем на устах. Черчилль писал позже, что «у России было великое счастье, что во главе ее был такой талантливый и несгибаемый военачальник, как Сталин». Количество жертв Сталина показано явно заниженным, но все же его достижения были реальными.
Отношение авторов книги к Ленину, напротив, поражает благожелательностью. Констатируется, что к концу своей жизни Ленин осознал, что революция принесла народу огромные страдания, стоила «сотен тысяч» человеческих жизней. С другой стороны, превозносятся необычайные организаторские способности Ленина и с пониманием воспринимается его решение начать революцию, которую все же можно считать величайшим несчастьем в истории России. В книге приводится данная Ленину характеристика, согласно которой он был смесью Антихриста и Сатаны, но читателю остается совершенно непонятным, почему он заслуживает ее. Неубедительным представляется утверждение, что у Ленина можно найти какие-то позитивные черты.
Заслуги Петра Великого представляются как целесообразные, но его деятельность не приукрашивается. Петр окончательно закрепостил крестьян и прибегал к террору как к рычагу при проведении важнейших реформ. Он создал систему, о которой Михаил Сперанский позже сказал: «В России нет других свободных людей, кроме нищих и философов». О Петре говорили, что он использовал варварские средства в варварское время. В книге это представлено в несколько измененной формулировке: «С таким суровым и неподатливым народом, как русский, действовали только жесткими средствами».
Обращает на себя внимание то, что о победителе игры, оставившем короткий след, т. е. о Столыпине не удалось «выкопать» ничего действительно потрясающего. Он был энергичным и жестким администратором, не жалевшим мятежников, учредившим ускоренное судопроизводство в отношении них. Имя Столыпина, разумеется, упоминается в связи с аграрной реформой, как и то, что он был убит «сыном богатого киевского домовладельца» Мордко Богровым, о национальности которого читатель сам может догадаться.
Совершенно очевидно, что проект «Имя России» с разных сторон рассматривался как историко-политическое голосование, в котором образам прошлого будто еще раз давался шанс. Если бы Столыпин выжил, все пошло бы иначе. Альтернативой Сталину иногда называют Николая Бухарина и Сергея Кирова, вошедших в число пятидесяти выбранных. По какой-то причине Сталин, несмотря на всю свою противоречивость, кажется, остается во мнении россиян все же безальтернативной фигурой, насколько можно судить на основании этого проекта. Сталин, Петр, Иван Грозный и даже Достоевский символизируют двойственность России: добро и зло едва ли могут заменять друг друга; и то, и другое присутствует в судьбе России, в которой только добрые альтернативы предлагались не слишком часто. Складывается впечатление, что здесь речь идет о совершенно особом историческом образе, чем на американизированном Западе, где фигуры прошлого измеряются мерилом нынешнего общества потребления, а о каждом историческом решении, которое можно считать неподходящим, исходя из учета современных настроений, судят непримиримо.
Девушки, розы и история
«Девушки, розы и договоры расцветают только в свое время» — говаривал Шарль де Голль в 1950-е гг. Хотя сейчас мы, разумеется, понимаем суть дела лучше, выражение, однако, подходит для исторической парадигмы. То, что когда-то было красивым в объяснении истории, в новых условиях утратило свое очарование. Линия Паасикиви являлась когда-то талантливой политикой, с помощью которой была спасена Финляндия. В свое время Юхо Кусти мучительно пришел к тому выводу, что у России нет иных постоянных интересов в Финляндии, кроме гарантий собственной безопасности. Это не предполагало неизбежности захвата Финляндии, т. к. вопрос мог быть разрешен иными способами. Проблема была в том, чтобы верил Кремль. Со дна пропасти наблюдавшему Паасикиви и руководимой им Финляндии этот новый взгляд предлагал, во всяком случае, надежду на спасение, и за него энергично ухватились. Путь к спасению шел под забором, и по нему нужно было идти, распластавшись и измазавшись, но в самом главном ждал успех, и это было исключительное достижение, именно благое достижение, хотя стиль, в силу обстоятельств, не всегда мог соответствовать возвышенным нормам минувших столетий. Время было такое.
Та история, которая соответствовала и требовалась для этой линии, была совершенно особого рода. Сталинский Советский Союз обладал в ней привлекательными чертами и постепенно превратился в корректного соседа, у которого имелись те же самые легитимные интересы, что и у других государств. Ролью Финляндии отнюдь не стало разделять политику соседа, ни в области прав человека, ни во внутренней политике; необходимым было только признание, что на них нельзя ни оказывать влияние, ни запугивать демонстрациями, чтобы добиться своего. Эрозия доверия могла означать утрату всего. Много ошибок можно найти в прошлом.
В парадигме Паасикиви было очарование свежести и красота логики. Ее апогеем были 1960-1970-е гг., когда стали рассматривать войну 1918 г., Зимнюю войну и войну-продолжение как начатые по вине финнов. Это было противоядием для той разъеденной ненавистью души, которая заклеймила, оставаясь на заднем плане, более ранние оценки роли Советского Союза в судьбоносные времена Финляндии. Вина за несчастья всегда спихивалась на соседа, и бревно в собственном глазу оставалось незамеченным. Взгляд был свежим и многое объясняющим, хотя он не был вполне доказательным и разделялся не всеми. Но так всегда с парадигмами. Они никогда не являются достаточно доказательными и не покрывают весь спектр действительности. В весну своей жизни они, однако, очаровывают своей свежестью и новой силой.
Историческая парадигма — некий общий каркас, в котором могут уместиться все приемлемые объяснения. Его можно несколько грубо сравнивать с конторой по обмену валюты, т. к. в ней обмен происходит в известных пределах, но ценность валюты всегда остается позитивной. Причитающиеся суммы не могут обратиться в долг, для этого требуется иная система координат.
В собственных границах любая парадигма может послужить как плохому, так и хорошему исследованию. В советское время русские и, например, эстонские исследователи могли делать совершенно безупречные исследования по своим темам, если они были достаточно узкими и их можно было оценить в соответствии с нормальными объективными критериями. В Советском Союзе даже частичный выход за рамки парадигмы был запрещен, и каждый уважающий себя
