первых лет Пелопоннесской войны, есть такое рассуждение. Оно вложено в уста трех знатных персов, которые обсуждают достоинства и недостатки разных форм правления (III, 80 sq.). Один из персов в самом черном свете изображает монархию и противопоставляет ей демократию. Его характеристику последней мы уже приводили: перс этот стоит за «правление массы» прежде всего потому, что оно носит «прекраснейшее из всех названий» – равноправие (исономия); затем оно не делает ничего такого, что делает монарх; должностные лица избираются по жребию и ответственны; все предоставляется решению народа. Другой вельможа соглашается, что следует прекратить тиранию [276]; но он против предоставления власти массе. «Ибо нет ничего неразумнее и наглее негодной толпы», и никоим образом нельзя допустить, чтобы люди, избегая своеволия тирана, отдавались своеволию необузданной массы. Тиран, если что-либо делает, делает со смыслом, а у народа нет смысла; да и какой смысл может быть у того, кто и не учился и не знает ничего доброго или приличного, и гонит дела, накидываясь на них, подобно бурному потоку. Демократией будут пользоваться те, кто желает зла персам; он же рекомендует олигархию, ибо «советы лучших мужей, разумеется, окажутся лучшими». Третий перс, будущий царь Дарий Гистасп, из трех форм правления – демократии, олигархии и монархии – отдает предпочтение последней. При народном правлении, говорит он, невозможно, чтобы не возникла порочность, а когда проникает порочность в государственные дела, тогда дурные не враждуют между собой, а находятся в дружбе: ибо вредные для государства люди делают свое дело сообща, сговорившись. Так продолжается до тех пор, пока кто-нибудь один не станет во главе народа и не положит конец их действиям. Монархия – самая лучшая форма правления, и она лучше обеспечивает свободу.
Симпатии самого Геродота были на стороне афинской демократии: мы видели, какое значение придавал он ее политической свободе, «исегории». Другой знаменитый историк древности, Фукидид, в надгробной Перикловой речи, из которой мы уже приводили наиболее характерные места, представил апофеоз демократии; но не радикальная демократия была его идеалом [277]: характеризуя Перикла, он восхваляет его преимущественно за то, что он правил «умеренно», сдерживал демос, не подчинялся толпе, последующим же вождям ставит в упрек именно то, что они стали предоставлять все дела демосу. Фукидид сочувствует Периклу, так как тогда демократия была только по имени, на деле же – правление первого мужа; он чувствует антипатию к демагогам, подобным Клеону, и в 97 гл. VIII кн. категорически заявляет, что лучшая форма правления из существовавших в его время была та весьма умеренная демократия, которая установлена была в 411 г. после низвержения олигархии Четырехсот, с передачей власти 5000 граждан, имевшим тяжелое вооружение, т. е. более состоятельным, с отменой платы за службу государству и т. д. О радикальной же демократии Алкивиад у Фукидида отзывается как о такой форме правления, которой люди мыслящие знали цену, и называет ее «общепризнанным безумием», о котором нельзя и сказать ничего нового (VI, 89).
Социально-политические сентенции и рассуждения влагались и в уста действующим лицам в трагедиях, особенно Еврипида. У него мы находим некоторые из тех положений, которые потом развивал и Аристотель в своей «Политике»; между ними – то, что главную основу и опору государства составляет средний класс, в состав которого входят земледельцы: это – наиболее здоровый элемент, которым держится государство. Ибо три есть класса граждан, говорится в Еврипидовых «Просительницах» (238 sq.): богатые бесполезны и постоянно жаждут большего; неимущие и нуждающиеся в средствах к жизни опасны, так как, поддаваясь зависти и обманываемые речами дурных вождей, они впускают злое жало в имущих; средний же класс спасает государство, храня установленный порядок.
В той же трагедии есть целый своего рода политический трактат [278] о преимуществах и недостатках демократии и монархии, с доводами pro и contra. После уже известных нам слов Тесея о том, что в Афинах «нет единого властителя; это – свободное государство; народ сам правит посредством ежегодно сменяющихся выборных лиц; богатому не дается преимуществ, и бедный имеет равные права», – следует ответ фиванского вестника, резко отзывающегося о демократии: «Государство, от которого я явился, управляется одним человеком, а не толпой. Нет в нем такого, кто бы, обманывая речами, вертел государством так и сяк, сообразно своей частной выгоде». Такой вождь доставляет минутное удовольствие, но потом вредит и посредством новых клевет, скрывая прежние неудачи, уходит от правосудия. «Да и как может хорошо править государством народ, который не в состоянии разобраться в словах?» Для этого надо время, а бедняк-земледелец, если и не невежествен, не может обращать внимания на государственные дела, так как занят своими; и вредно для лучших граждан, когда дурной человек, не будучи раньше ничем, держит в руках демос благодаря языку своему (410 sq.). Здесь опять совпадение с некоторыми из замечаний Аристотеля, а последующая реплика Тесея напоминает отчасти характеристику демократии в знаменитой речи Перикла над павшими воинами. Для государства нет ничего ужаснее тирана, говорит Тесей. Где тиран, там, прежде всего, нет общих для всех законов; там господствует воля одного, приобретшего закон сам от себя, а это не есть равенство. При писаных же законах и бедный, и богатый имеют равные права, и побеждает слабейший, если дело его право. Предоставляется свобода, кто хочет дать государству полезный совет. И желающий дать совет приобретает почет, а не желающий молчит. Где демос властелин земли, там радуются, видя, как растет число молодых граждан. Царь же считает их за врагов и лучших из них умерщвляет, боясь за свою тиранию. Может ли быть сильным государство, когда смелая молодежь, как весенние колосья на ниве, подкашивается и истребляется (429 sq.)? [279]
Но были и отдельные, самостоятельные политические произведения. Известно, например, что Критий, один из Тридцати тиранов, поэт, оратор и философ, писал о строе некоторых государств («Политии»), в том числе Афинского. Это были, по-видимому, произведения тенденциозные: Критий взводил обвинения на Фемистокла и Клеона в чудовищном казнокрадстве и лихоимстве. Довольно богатая политическая литература времени Пелопоннесской войны целиком до нас не дошла; она погибла, за исключением некоторых отрывков и одного замечательного образца, сохранившегося вполне. Образец этот – небольшой Псевдо-Ксенофонтов трактат, или, лучше сказать, памфлет об Афинском государстве («Афинская полития»), который не следует смешивать с не так давно открытой «Афинской политией» Аристотеля. Его издавна помещают обыкновенно в числе сочинений Ксенофонта, но в настоящее время никто не сомневается в том, что это произведение не Ксенофонта: ни по времени написания, ни по языку и изложению, ни по воззрениям оно не может ему принадлежать и обнаруживает в авторе такое политическое понимание и проницательность, такую глубину мысли, на какие вряд ли был способен Ксенофонт. Трактат написан, по-видимому, в 20-х гг. V в., когда демократия и морское могущество Афин были еще в полной силе, и принадлежит, несомненно, перу олигарха, но кому именно – не известно [280]. В отношении характеристики афинской демократии и взглядов олигарха произведение это чрезвычайно интересно.
Автор не одобряет выбранной афинянами формы правления, так как при этой форме у них «дурные» граждане оказываются в лучшем положении, нежели «хорошие», «благородные» («дурной» у автора – синоним человека бедного и низкого происхождения, «хороший» – синоним знатного и богатого). Но раз они ее выбрали, нужно сознаться, что они прекрасно поддерживают ее и вообще поступают целесообразно. Если прочие греки думают, что афиняне заблуждаются и делают грубые ошибки, то это неосновательно, что и намерен
