во-вторых, приходится разбирать столько тяжб, жалоб и отчетов, сколько не разбирает все человечество. Некоторые, правда, утверждают, что если кто явится в совет или к народу с деньгами, тот добьется своего. Автор соглашается, что в Афинах с деньгами многого можно достичь, но он утверждает, что исполнить просьбы всех афиняне не в состоянии, сколько бы золота и серебра им ни давали; и он перечисляет при этом важнейшие дела, обыкновенно подлежавшие рассмотрению. «Думаете, что не все их надо решать? Пусть кто-нибудь укажет, что именно. А если все их решать, то надо решать каждый год». Скажут, что судей нужно меньше; но в таком случае легче будет вступать в соглашение с судьями и подкупать их, так что судить будут менее справедливо.
Вообще автор того мнения, что в Афинах нельзя иначе вести дела, чем так, как они ведутся; можно слегка что-либо убавить или прибавить, но многого нельзя трогать, не разрушая вместе с тем демократии. Можно многое придумать, чтобы государственный строй был лучше; но чтобы существовала демократия и вместе с тем правление было лучше, это придумать нелегко.
В конце трактата находим замечания по поводу того, что афиняне при восстаниях в городах принимают сторону «худших». Но автор полагает, что они делают это с намерением: если бы они принимали сторону «лучших», то поддерживали бы не тех, кто им сочувствует. Ни в одном городе «лучшие», т. е. аристократы, не благоволят демосу, но «самые худшие» расположены к нему, ибо «подобный всегда благоволит подобному» («свой своему поневоле брат»). И когда афиняне принимали сторону лучших, из этого для них не выходило ничего хорошего.
Из остальных замечаний отметим свидетельство этого олигарха о том, что в Афинах были случаи несправедливого лишения чести или прав, но таких случаев немного.
Таково, в общих чертах, содержание этого небольшого, но во многих отношениях любопытного произведения, являющегося вместе с тем древнейшим памятником аттической литературной прозы и первым дошедшим до нас политическим памфлетом. В нем есть неточности, преувеличения и противоречия; сам текст далеко не безупречен [281]. Но в общем автор прекрасно показывает, как сама сила вещей заставляет афинян поступать так, как они поступают, и выясняет внутреннюю, неразрывную связь между состоянием общества, демократическими учреждениями и демократической политикой, между развитием демократии и ростом морского могущества. Он старается понять эту, в сущности ненавистную ему, демократию, понять причины и условия ее прочности и выставляет на вид глубокую целесообразность ее учреждений и принимаемых афинянами мер. Он выводит из более общих причин те черты и явления, которые его современникам и единомышленникам казались случайными или результатом произвола. Трактат этот – плод борьбы политических партий и мнений. Он отличается подчас макиавеллистическим тоном. По-видимому, автор вполне объективно рассматривает афинскую демократию; но местами, наряду с этим внешним спокойствием и опровержением как бы неосновательных обвинений против афинского демоса, проявляется большая страстность, вырываются замечания, полные иронии и злобы, в которых сказывается вся ненависть олигарха к этой демократии. Видимые противоречия в рассматриваемом памфлете тем именно и объясняются, что автор – принципиальный враг демократии: какие-либо отдельные, частичные исправления и изменения в строе, по его мнению, ни к чему не ведут; они бесцельны и невозможны; нужно или принимать эту демократию, как она есть, или же вырвать ее с корнем. Один ученый [282] сравнивает автора этого памфлета с офицером, который принимается за исследование верков неприятельского укрепления, чтобы высмотреть слабые места и придумать подходящий способ нападения, но которого так поражает искусное расположение укрепления и целесообразное соединение частей, что он не только настоятельно предостерегает своих от слишком поспешного нападения, но, не обинуясь, выражает удивление перед планомерной постройкой и таким образом становится почти восхвалителем ненавистного врага. Именно ненависть сообщила особую остроту его глазу и помогла ему открыть некоторые, дотоле еще не известные, основные политические истины…
Пока война шла с равным успехом или существовал мир, демократический строй в Афинах сохранялся, и ему не могла грозить серьезная опасность. Но эта опасность настала для него, когда афинянам пришлось испытать тяжелую катастрофу.
Алкивиад, процесс гермокопидов и Сицилийская экспедиция
Никиев мир не мог быть прочен. Он был «гнилым миром». Не говоря уже о том, что он не решил окончательно вопроса о первенстве Афин или Спарты, не устранил одной из основных причин вражды – того дуализма, который существовал в Греции, – им прежде всего недовольны были союзники Спарты, особенно Коринф и Фивы; они отказались признать этот мир. Около того времени окончился срок договора между Спартой и Аргосом, и Аргос теперь занял враждебное положение по отношению к Спарте. Он стал во главе недовольных в Пелопоннесе. Далее, условия мира не были в точности выполнены. Афиняне, по настоянию Никия, выдали, правда, пленников, взятых на Сфактерии, и даже заключили со Спартой союз на пятьдесят лет; но Амфиполь не был им сдан; фракийские города отказались подчиниться. В свою очередь и афиняне по-прежнему удерживали за собой Пилос и Киферу. Вскоре власть в Спарте перешла к новым эфорам, стоявшим за войну, смотревшим на Никиев мир как на унижение их государства. И вот Спарта, чтобы выйти из своего изолированного положения в Пелопоннесе, заключает союз с Фивами, а это возбуждает еще большее неудовольствие и подозрение в Афинах.
Такое положение дел не могло не отразиться на афинских партиях: должны были выдвинуться те, кто был за войну со Спартой. Тут перед нами выступает замечательная личность – Алкивиад [283].
В нем наиболее резко выразился индивидуализм, свойственный эпохе. Алкивиад – чрезвычайно яркий представитель того времени, когда человек провозглашен был «мерой всех вещей». Эгоизм возведен был тогда как бы в систему, в теорию. «Развилось», говоря словами одного из новейших историков [284], «крайне индивидуалистическое воззрение на мир и на жизнь, которое доходило нередко до полного отрицания права и государства и объявляло интерес абсолютным мерилом всякого действия и поведения. Это была эпоха индивидуалистического естественного права, которое при удовлетворении эгоизма не знает никакого другого предела, кроме размеров собственной силы… По этой догматике эгоизма право всегда на стороне того, у кого в руках сила; оно тождественно с правом сильного». Все, казалось, было дано Алкивиаду: и богатство, и знатность, и красота, и необыкновенные дарования, можно сказать – гениальность. Но велики были и его эгоизм, его честолюбие и тщеславие, жажда первенствовать, повелевать. Это личность, в которой было что-то демоническое; так обаятельно она действовала. Алкивиада можно было любить или ненавидеть; но трудно было относиться к нему равнодушно. И у него была толпа почитателей, преклонявшихся перед ним, и толпа врагов, травивших его. Вскоре после смерти Алкивиада, в IV в. создался его культ [285] как культ гения, сильной личности. Алкивиад готов был сломить все на своем пути. Это – натура, которая не могла подчиниться ни законам, ни обычаям, презирала их и выше всего ставила свое «я», свою личность и свои интересы, – натура, которую еще Б.Г. Нибур назвал «тиранической». По выражению одного греческого поэта, двух Алкивиадов не вынесла бы Греция. Намекая на Алкивиада, Эсхил в Аристофановых «Лягушках» дает совет: «Не следует вскармливать молодого льва в городе, а раз вскормили, надо подчиняться его нраву». И эта богато одаренная личность, благодаря отчасти своему непомерному эгоизму, отчасти условиям времени и среды, в которой действовала, не принесла пользы и счастья Афинам; наоборот, ее влияние скорее оказалось роковым, пагубным.
Дед Алкивиада, по имени тоже
