Алкивиад, был сторонником знаменитого законодателя Клисфена; отец его, Клиний, некогда мужественно сражался против персов при Артемисии и пал в битве при Коронее; его мать была из рода Алкмеонидов. Оставшись малолетним ребенком после смерти отца, Алкивиад воспитывался в доме Перикла, своего родственника и опекуна. Известен рассказ о том, что однажды, видя Перикла озабоченным тем, как дать отчет афинянам, Алкивиад заметил, что лучше было бы подумать, как вовсе не давать им отчета, – рассказ, характеризующий его отношение и к закону, и к демократическому строю. Известны также рассказы об оригинальных, смелых до дерзости, своенравных выходках Алкивиада, когда он был еще мальчиком и юношей. Уже тогда он заставлял говорить о себе. В молодости Алкивиад был самым блестящим представителем афинской «золотой молодежи», львом тогдашнего общества. Понятно, что Алкивиад не мог остаться в стороне от модного, господствовавшего в то время философского направления. Он слушал знаменитых софистов – Горгия, Протагора, Гиппия, Продика, и те считали себя польщенными, когда видели Алкивиада среди окружавших их учеников. Но ближе всего стоял он к Сократу. Оба гения, несмотря на всю разницу в возрасте, в характере, в склонностях, как бы чувствовали взаимное влечение. Когда у Потидеи молодой Алкивиад был ранен, Сократ прикрыл его собой и спас ему жизнь; в свою очередь в битве при Делии Алкивиад охранял Сократа во время отступления. Если верить Платону, Алкивиад признавался, что он стыдится одного только Сократа. Личность великого философа, по-видимому, ему импонировала. Но влияние Сократа на Алкивиада все же оказалось в сущности мимолетным. Еще более чем философия Алкивиада увлекали победы над женщинами, слава и власть, блеск и великолепие. В особенности он много тратил на содержание коней. В Олимпии в 416 г. он пустил на состязание семь колесниц – такого числа еще никто из частных лиц не выставлял – и получил три награды: первую, вторую и четвертую. Еврипид написал стихи в честь его победы. Союзные города оказывали ему необыкновенный почет и внимание: одни предоставили ему роскошные палатки, другие доставляли вино и припасы для его богатых пиров, третьи – скот и корм для лошадей. Вообще Алкивиад выступал здесь, в Олимпии, по-царски. Понятно, как мало подходила подобная личность к тогдашнему демократическому строю Афин. Непомерные траты и притязания Алкивиада давали повод подозревать его в стремлении к тирании.
Алкивиад держался демократической партии и главного соперника видел в Никии. Для него демократия была, впрочем, лишь средством для достижения цели; в сущности же, как говорил о нем один из олигархов, ему не было дела ни до олигархии, ни до демократии. У Фукидида он отзывается о демократии как об «общепризнанном безрассудстве, о котором ничего нового и сказать нельзя». Он открыто заявлял – если верить тому же Фукидиду, – что не может любить свое государство тогда, когда терпит от него несправедливость, что он любил его лишь тогда, когда жил в нем безопасно (VIII, 48; VI, 89, 92).
В 420 г., тридцати лет с небольшим, Алкивиад был уже избран в стратеги. По тогдашним понятиям он был еще слишком молод для такой должности, и у комиков мы находим немало намеков и жалоб по поводу этого, например, что «не следует государственные дела поручать мальчику», «теперь в Афинах ведут речи юноши, становящиеся выше стариков», «достигает цели не добрый и полезный гражданин, а тот, кто первый в беге», и поэт обращается к Мильтиаду и Периклу с мольбой не допускать, чтобы юноши, благодаря быстроте своих пяток, достигали стратегии. Алкивиаду для достижения его целей – власти и влияния – нужна была война, тем более что он чувствовал себя оскорбленным Спартой, пренебрегшей им и его молодостью и ведшей переговоры в Афинах помимо него. Посредством хитрости он расстраивает новое соглашение со Спартой и добивается того, что Афины заключают союз с Аргосом, аркадским городом Мантинеей и Элидой.
Военные действия возобновились в Пелопоннесе, хотя формально Никиев мир еще существовал. Афиняне действовали нерешительно и ограничивались полумерами: программа Алкивиада встречала противодействие со стороны Никия. В 418 г. в сражении при Мантинее спартанский царь Агис нанес поражение противникам Спарты, в том числе и афинянам. Это была, по словам Фукидида, «величайшая между греками битва за долгое время». Она подняла престиж Спарты, загладив впечатление от их неудачи на Сфактерии. Это была вместе с тем и победа олигархии. Четверной союз – из Афин, Аргоса, Мантинеи и Элиды – стал распадаться; демократическое движение, начавшее было распространяться в Пелопоннесе, приостановлено; возобладала реакция в пользу олигархии и Спарты.
Положение в Афинах было неопределенное; ни Алкивиад, ни Никий не имели решительного перевеса, что отражалось на всем ходе дел. Постигшая афинян неудача, поражение при Мантинее побуждали искать выхода из такой неопределенности. И вот в Афинах поставлен был вопрос об остракизме, к которому прежде и прибегали в подобных случаях, но который давно уже не применялся. Казалось, что должен будет отправиться в изгнание или Никий, или Алкивиад. Но кроме них были и другие, второстепенные вожди, претендовавшие на влияние. К числу их принадлежал Гипербол. Он, собственно, и стоял во главе той партии, которая составляла опору Клеона. Он-то и был как бы преемником последнего. Это демагог такого же типа, представитель того же общественного слоя и той же программы, предмет насмешек для комиков, подобно Клеону. Оратор Андокид утверждал, что отец Гипербола – государственный раб, а сам он – «чужой» и варвар. Но это, очевидно, неверно. По своей профессии Гипербол был фабрикантом ламп. Выдвинулся он своей деятельностью в судах, выступая как обвинитель (синегор). По-видимому, он был за войну. Комедия приписывает ему воинственные замыслы даже против Карфагена. Гипербол был против Никия, с его мирной программой, консерватизмом и умеренностью; но еще более он был против Алкивиада, который, будучи в рядах демократической партии, заслонял его, стоял ему на дороге. Он-то и настоял на остракизме. Но исход был неожиданный: Алкивиад и Никий вошли в соглашение друг с другом; их приверженцы соединили свои голоса, и изгнанию подвергся Гипербол (417 г.). В этом видели как бы профанацию остракизма; не для таких лиц изобретен был суд черепков, говорит один комик. По словам Фукидида, Гипербол, «негодный человек», изгнан был не из страха перед его могуществом и влиянием, но за свою гнусность и за то, что позорил государство (VIII, 73). Быть может, Гипербол и не был уж такой ничтожностью – недаром комики уделяют ему столько внимания; но его изгнание показало, что остракизм отжил свой век, уже не достигает цели и утратил свой смысл, что им злоупотребляют… Это был последний случай его применения. Больше к остракизму не прибегали в Афинах, хотя формально он и не был отменен.
Мы видели уже, какой жестокостью сопровождалась иногда война. Новый пример показали афиняне в 416/15 г., беспощадно расправившись с населением острова Мелоса, первоначально державшего себя нейтрально. Говоря об этом, Фукидид приводит (V, 85 sq.) интересный диалог между жителями Мелоса и афинянами. Это – столкновение слабого и сильного, правды и насилия. Жители Мелоса опираются на свою правоту и надеются, что судьба, посылаемая от Бога, не допустит, чтобы они были побеждены, ибо они благочестивы и борются против несправедливости; в ответ афиняне ссылаются на право сильнейшего как на закон природы, который не они первые установили и который будет существовать вечно. «Право более сильного» восторжествовало: после долгой осады Мелос сдался; взрослое мужское население было казнено, женщины и дети обращены в рабство; на остров отправлены афинские поселенцы. Говорят, что афиняне
