отдавалась хвала вину и гедонизму, наступившее время ударило в голову молодежи как наркотик:
«Лепешка из пшеничного зерна
Нога баранья да кувшин вина
Подруга, словно ранняя весна, —
Отрада, что султану не дана!»
Этот найденный в средневековой восточной поэзии плод гедонизма стал служить протесту послевоенной молодежи Финляндии, освобождению от слишком узких идеалов, легитимность которых оказалась под вопросом. 1960-е гг. сделали это высвобождение массовым явлением.
Заголовок недавно появившейся диссертации «Свобода в вине» сам по себе характеризует подобное время. Свобода рождалась благодаря анонимности городской жизни, вину, отрыву от рода, общества и веры. Она рождалась из научного понимания гедонистической философии жизни, противоположной всему прежнему. Всему новому строгий образ научности предлагала социология, которая и не пыталась определить или выстраивать иерархию ценностей, но полагала их таковыми, какими люди хотели их иметь в жизни. И она полагала их явно утилитарными.
Однако социология не только описывала, она и объясняла. Она давала крылья воображению, и именно она освободила целое поколение от давления традиционного общества. Ложное следование социологической фантазии могло привести к судьбе Икара. Антти Эскола метко замечал, что старые поговорки могли хорошо использоваться как эвристическое сырье. Они могли говорить о действительности что-то существенное, т. к. ими переворачивалось все вверх дном. Так, например, основной лозунг военного времени «единодушие — сила» не утрачивал в научном размышлении убедительности, приобретая форму «разногласие есть сила». Общество терпимо лишь тогда, когда оно терпит и позволяет обсуждать различие, несхожесть.
Метод рьяно запустили в дело. «Насилия мы не желаем, насилие мы не творим / Только слабый желает насилия, только слабый сражается / Чего мы не желаем, то мы не делаем!» — писал поэт Арво Сало, ловко пародируя лапуасцев 1930-х гг., угрожавших делать то, что им хочется.
Мы знаем, какое продолжение имела история. Освобожденное социологией поколение студентов искало момент приключений в воздушных замках новых левых, пока не попало с головой в духовное рабство самого совершенного порядка XX столетия, советского коммунизма. Бесспорно, социология всем своим рационализмом подготовила почву для той интеллектуальной декларации о банкротстве, которая в качестве центрального пункта веры была одобрена во всей своей полноте и без сокращений в разработанном в середине позапрошлого столетия гегельянском объяснении мироздания. Предложенные Карлом Поппером и Ханной Арендт подходы критического мышления были отброшены, т. к. представилась возможность подчиниться авторитетам и сулилось исчерпывающее объяснение как прошлого, так и будущего.
Притягательная сила псевдосоветского «тайстоизма» не могла основываться на этом интеллектуальном даре советского коммунизма, т. к. она была, мягко говоря, ничтожной. Напротив, вера, коллективизм, альтруизм и жертвенность, которые как раз оказались выброшенными, были сейчас подобраны, в новой форме, но все же найдены. Базовая конструкция — очень знакома. Небо и преисподняя теперь проектировались на Землю, последний приговор капитализму был уже виден, и вечная жизнь верующих предлагалась как на ладони тем, кто сражался за дело прогресса. Так как ход истории необратим, и в манихейском мироздании на стороне коммунизма Ахура Мазды жизнь была вечной. Участью индивида было принесение себя в жертву ради коллектива, но это предполагало, что у него есть цель. Для молодых людей из верующих сельских домов это была родина, вновь завоеванная.
Положительным достижением «тайстоизма» был также вызов давней и продолжавшей жить русофобии и демонизации России. В качестве метода, правда, использовалось переворачивание знака ценностей на противоположный, что, разумеется, не могло иметь прочной основы. Прямые заслуги «тайстоизма» в этой области не следует преувеличивать. Время изменилось во многих отношениях, несмотря на известное молодежное движение. В любом случае, основы нового отношения к России следует также искать в сложившемся в Финляндии в середине 1960-х гг. новом отношении к коммунизму, хотя роль самого «тайстоизма» в этом была ограниченной. В конце концов, это было довольно малочисленное студенческое движение. Следует помнить, что в то время, в соответствии с учением очень известного социолога Ральфа Дарендорфа, коммунисты были включены у нас в 1966 г. в правительство, когда пропасть между их сторонниками и остальным обществом существенно сузилась. Идея заключалась в том, чтобы привлечь эту изолированную от прочего общества группу к общему делу заботы о стране. Тем самым добивались урегулирование опасного и вредного противоречия внутри общества. Советский Союз в то время еще был символизирующим коммунизм государством. Вскоре восхищение им начало, однако, уменьшаться, в том числе и в среде Финляндской коммунистической партии.
Сохранилось ли что-то от строгого рационализма 1960-х гг.? В любом случае, он утратил положение господствующего течения. Антти Эскола вдохновлял дух позитивизма, а бесконечная свобода оказалась неприемлемой. Сам Дэвид Рисман говорил о «толпе одиноких», а Эрих Фромм замечал, что свободы хотели избежать. На уровне метода у рационализма также имелся противник. В объяснительной силе фактор-анализа начали сомневаться, и, по мнению многих, все богатство человеческой жизни даже в приближении невозможно вместить в те шаблоны, которые представляли собой шкалы Гуттмана[44].
Во всяком случае, на поле науки пробрались акторы, которые вскоре разрушили представление о совершенстве основанного на рационализме исследовании общества, которое предлагало свежий олимпийский взгляд на мир и объяснение явлениям, которые мы не понимали.
Так как новые направления предлагали вместо позитивистской объективности и измеримости рассказы о собственной жизни и постмодернистские описания ощущений, не требуя доказательности и представительных выборок, то подошли опасно близко к литературе настроений. Постмодернистское исследование можно было частично отнести уже к кругу фантастической литературы, т. к. она описывала мир как текст и махнула рукой на так называемые серьезные науки, от биологии до физики. Дух 1960-х гг. был почти полностью уничтожен. Объективная действительность уже не была первичной, если она теперь вообще существовала. Ругательством нового поколения стало слово «эссенциализм».
Дух 1960-х гг., без сомнения, был состоянием умов одного периода, разового и неповторимого. Это был поток рационализма между двумя периодами иррационализма. Его основой являлась надежда на лучшее и вера в рациональный мир. В начале третьего тысячелетия то время еще вызывает ностальгию, как и его предшественница — идиллия сельской Финляндии.
К его заслугам можно, во всяком случае, отнести также изменение отношения финнов к России. Едва ли возможно расставить по порядку все оказавшие на это влияние факторы, если пытаться объяснить, как возникло это новое отношение к России. Очевидно, что важное место принадлежит той объективности социологического мышления, которое рассматривало объект, в том числе и коммунизм, только как отдельное явление в числе прочих. Поскольку коммунисты говорили, что дважды два равно пяти, то, по мнению предшествующего поколения, это было устрашающим и опасным безумием. В бихевиористическом арсенале
