возвращался вновь и вновь.
Это привело к попытке российской дипломатии сблизиться с Австро-Венгрией, дабы совместно оказать некоторое давление на Берлин. 14 августа австро-венгерский представитель Базиль Хотек получил из уст Александра II предложение венскому кабинету прийти к соглашению по всем спорным вопросам. В присутствии Горчакова царь откровенно заявил: «Нужно крепче держаться друг друга, чтобы помешать Пруссии урегулировать дела одной и только в свою пользу. Я дам свое согласие только на условия, обеспечивающие длительный мир, а не на условия, неприемлемые для Франции и невыгодные для европейского равновесия»[817]. В качестве подобных приемлемых условий Горчаков обозначил компенсацию Францией противнику военных расходов, разоружение французских пограничных крепостей, а в самом крайнем случае — слияние Эльзаса с Люксембургом в качестве нейтрального независимого буферного государства, статус которого гарантировала бы конференция великих держав. Германская аннексия французской территории признавались недопустимой.
Предложение было со всей серьезностью рассмотрено в Вене, однако канцлер Бойст хотел зайти в соглашении с Петербургом еще дальше: не только предложить двум воюющим сторонам проект компромиссного мира, но и оказать давление на Пруссию путем частичной мобилизации русской и австро-венгерской армии[818]. Это уже ни в коей мере не отвечало русским интересам. Горчаков мудро избегал любого официального и тем более коллективного демарша, способного похоронить русско-прусские отношения. Главным каналом давления оставались личные послания Александра II своему дяде, прусскому королю, что придавало им вид дела семейного и не загоняло Бисмарка в угол. Последовавший неделю спустя разгром французской армии под Седаном окончательно похоронил русский проект «компромиссного мира» в согласии с Веной. Сам ход войны оставлял все меньше надежд на то, что Берлин откажется от территориальных приращений.
* * *
Высказывания самого Бисмарка о возможных территориальных приобретениях Пруссии и ее союзников отличались определенной долей противоречивости и осторожностью. Обусловлено это было в первую очередь реализмом прусского политика. Бисмарк осознавал, что территориальные требования напрямую связаны с тем, какой оборот примут боевые действия. Впервые мысль об аннексии Эльзаса и крепости Мец в Лотарингии он высказал в беседе с публицистом Людвигом Бамбергером 7 августа 1870 г., после первых успехов германских войск в приграничных сражениях. Особенно примечательно то, что уже тогда он говорил о вхождении аннексируемых земель в союз в качестве «имперской провинции», связанной унией с Баденом. По мнению Э. Кольба, эта беседа была пробным шаром, сознательно пущенным Бисмарком[819].
В самом Бадене, правда, к приобретению Эльзаса особо не стремились. Здесь хватало тех, кто усматривал в этом подарке своеобразного «троянского коня». Великий герцог Баденский Фридрих I заявлял: «Я против отторжения французских областей, вне зависимости от того, были ли они раньше немецкими, или нет. Эти древние германские земли стали абсолютно французскими, и немецкими становиться они не хотят. Их приобретение немцами совершенно не предполагалось раньше, и в начале войны об этом не было даже речи»[820].
Члены баденского правительства в равной мере боялись присоединения Эльзаса к Баварии и, как следствие, ее чрезмерного усиления в ущерб внутригерманскому равновесию. По их мысли, Бавария была неспособна не только защитить Эльзас, но даже умело управлять им. Министр-президент и министр иностранных дел Баварии Брай-Штайнбург, впрочем, поначалу высказывался против аннексии, так как видел в ней зародыш новых войн[821]. Однако даже самые влиятельные противники завоеваний уступили мнению большинства. Всевозможные схемы раздела Эльзаса с одновременными компенсациями друг другу южногерманских государств обрели немало сторонников. К примеру, великий герцог Гессенский предлагал отдать Эльзас Бадену, а часть Пфальца на правом берегу Рейна — Баварии, получив, в свою очередь, куски баварской и баденской территории[822].
Между тем, на протяжении августа мысль о территориальных приобретениях последовательно развивалась Бисмарком в кругу доверенных лиц и ближайших сотрудников. Наконец, 14 августа военный совет во главе с прусским королем Вильгельмом I единодушно одобрил для «укрепления безопасности Южной Германии» аннексию пограничных областей Франции, которые должны были получить статус «имперской земли». 21 августа кронпринц Саксонии писал отцу о своем разговоре с Бисмарком: «Он считает, что война должна принести позитивные результаты, иначе монархическому принципу будет нанесен ущерб. В качестве таковых он назвал уступку Эльзаса и немецкой Лотарингии. Эти земли должны находиться в собственности всей Германии, позволяя естественным образом сблизить север и юг»[823]. Эта мысль получит свое развитие и в речи Бисмарка в рейхстаге в мае 1871 г.: «Страсбург не в немецких руках составлял бы препятствие перед южными немцами, мешавшее им отдаться безоглядно германскому единству, национально-германской политике»[824]. Сохранение французского присутствия на Рейне дамокловым мечом висело бы над южнонемецкими столицами и повышало бы для них издержки любого франко-германского конфликта, делая вступление в единую империю менее привлекательным.
Не мог Бисмарк оставить без внимания и симптомы наметившегося австро-русского сближения. 19 августа Александр II и Горчаков впервые осторожно указали прусскому посланнику на всю желательность компромиссного мира и отказа от аннексий[825]. В том же духе на протяжении всего августа неуклонно высказывалось и итальянское правительство: дальнейшего усиления Пруссии здесь опасались[826]. Бессильный отвергнуть открыто и решительно эти поползновения, Бисмарк обратился к рупору прессы. 25 августа 1870 г. им была прямо инициирована кампания в подконтрольных правительству германских изданиях для отражения «враждебного вмешательства нейтральных держав». Эта кампания, ко всему прочему, дала благовидный предлог Вильгельму II в письме к российскому императору сослаться на германское общественное мнение, требующее воссоединения с собратьями в Эльзасе[827]. С этого же момента прусское внешнеполитическое ведомство начало предпринимать шаги по обоснованию справедливости заявленных целей войны с Францией. 1 сентября в официозной «Северогерманской всеобщей газете» вышла программная статья, подготовленная Морицем Бушем по указанию прусского министра-президента[828].
В немецкой историографии существует две основные точки зрения относительно того, как в Германии происходило формирование территориальных требований к Франции. Согласно первому, Бисмарк умело «организовал» общественное мнение в пользу аннексии — в частности, в распространение требований не только на германоязычный Эльзас, но и на Мец с прилегающими районами. По мнению других авторов, движение в пользу аннексии зародилось в Германии спонтанно, и германский канцлер был в каком-то смысле вынужден следовать за ним, в равной мере руководствуясь мнением германских военных[829].
Действительно ли немецкое общественное мнение подтолкнуло Бисмарка зайти в территориальных требованиях дальше, чем он сам того хотел? Сопоставив публичные высказывания и действия Бисмарка, У. Кох считает правильным поддержать в равной мере далекое от крайностей мнение Лотаря Галла: желание Бисмарка «быть в согласии с мнением огромного большинства немцев должно было помешать холодной оценке аргументов «за» и «против» аннексии и, несомненно,
