Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 94
наступает настоящий момент переворота? Может быть, когда во время сна они оплакивают страдания ребенка? Или когда каждый из них находит новый способ существования, оставаясь смешным в глазах других? Или когда они пробуждаются от своих снов со слезами и радостью в душе? Или переворот происходит с началом сна, ибо сновидение с первого момента выражает желание сновидца стать другим? А может быть, перемена связана с первым рождением этого желания, которое просто разыгрывается во сне? Когда потенциальное желание становится духовным пробуждением? Как осуществляется такая трансформация? Скрудж – скряга, думавший только о финансовой выгоде, и «смешной человек», скряга метафизический, заботившийся только о себе, – оба к концу принимают одинаковые моральные правила. Обе истории доказывают ценность личной доброты и милосердия даже перед лицом поражения.
Часто отмечалось, что «Сон…» – это третья переработка Достоевским видения золотого века, отчасти вдохновленного картиной Клода Лоррена «Пейзаж с Ацисом и Галатеей» (1657). Положение «Сна…» как представителя третьего поколения в этой литературной родословной может навести на мысль, что «смешной человек» – прямой потомок Ставрогина и Версилова, и вызвать подозрительное отношение к его видению[149]. В «Бесах» мечта Ставрогина о золотом веке напрямую связана с его преступлением перед девочкой Матрешей. Он тоже пробуждается от сна (в описании которого акцентированы «косые лучи заходящего солнца») с мокрыми от слез глазами и с чувством «еще неизведанного» счастья. Все указывает на то, что Ставрогин созрел для нравственного переворота. Однако когда он пытается вспомнить сон и вернуться в него, то «среди яркого-яркого света… увидел какую-то крошечную точку» [Достоевский 11: 22] (своего рода инверсия «звездочки», которую видит среди тьмы «смешной человек»), и это пятно превратилось в «красненького паучка». Герою снится душераздирающая картина: грозящая ему кулачком Матреша. Ставрогин вспоминает паучка на листе герани, которого он рассматривал в то время, когда, как он знал, Матреша повесилась в соседнем чулане[150]. Это глубокий момент обратного нравственного переворота, извращения, неудавшегося перерождения – процесс, почти идентичный тому, что происходит с рассказчиком в «Мужике Марее» или в «Сне смешного человека», приводящий не к положительному результату, а к отчаянию. Здесь можно вспомнить и фантастический сон Свидригайлова в последних главах «Преступления и наказания». Оба видения, содержащие потенциал душевного переворота видения Свидригайлова и Ставрогина, связаны с ребенком, как и у рассказчиков «Мужика Марея» и «Сна смешного человека», но заканчиваются непреодолимым желанием персонажей покончить с собой.
В «Подростке» (1875) Версилов тоже представляет закат солнца, как на картине Клода Лоррена, но здесь оно заходит в последний день человечества, когда в людях расцветает новая любовь. («Смешной человек» видит, напротив, закат в мире до грехопадения.) То, что сластолюбивым и морально ущербным персонажам – Ставрогину и Версилову (и отчасти Свидригайлову) – отдаются некие мимолетные видения золотого века, разумеется, подтверждает мысль о том, что сон «смешного человека» также сомнителен с моральной точки зрения. Более того, Достоевский обращается к эпилогу «Преступления и наказания» и вспоминает «страшный сон» Раскольникова о трихинах[151]. «Смешной человек», как и реальные люди – исследователи и колонисты в Африке и в Южной Америке, – приносит с собой на свой воображаемый остров болезни:
Да, да, кончилось тем, что я развратил их всех! Как это могло совершиться – не знаю, не помню ясно. Сон пролетел через тысячелетия и оставил во мне лишь ощущение целого. Знаю только, что причиною грехопадения был я. Как скверная трихина, как атом чумы, заражающий целые государства, так и я заразил собой всю эту счастливую, безгрешную до меня землю. Они научились лгать, и полюбили ложь, и познали красоту лжи [Достоевский 25: 115].
Но трихины-паразиты, которые приносит с собой герой, – это не оспа и не корь, а нравственная болезнь гордыни и лжи. Кроме того, герой рассказывает обитателям своего воображаемого рая, что он «часто не мог смотреть, на земле нашей, на заходящее солнце без слез…» [Там же: 114]. Мы уже неоднократно видели, что Достоевский часто переносит свои самые глубокие «последние убеждения» в мысли и слова персонажей, используя их в своих целях.
Еще в 1867 году, работая над черновиками «Идиота», Достоевский задавался вопросом, как воплотить в романе видение золотого века Дон Кихотом (чего он в конце концов так и не сделал). В записи от 8 сентября он отметил в скобках: «(Дон Кихот и желудь)» [Достоевский 9: 277]. В одиннадцатой главе «Дон Кихота» рыцарь ест желуди в компании козопасов и затем начинает размышлять о золотом веке:
Блаженны времена и блажен тот век, который древние назвали золотым, – и не потому, чтобы золото… в ту счастливую пору доставалось даром, а потому, что жившие тогда люди не знали двух слов: твое и мое. <…> Правдивость и откровенность свободны были от примеси лжи, лицемерия и лукавства [Сервантес 1961: 127–128].
Когда нелепый человек развращает невинных островитян, он описывает их падение, прямо намекая на Дон Кихота в сцене с желудями: «Началась борьба за разъединение, за обособление, за личность, за мое и твое» [Достоевский 25:116][152]. Тем не менее, даже когда «смешной человек» описывает свой отрицательный поступок (то, как он «всех развратил»), благодаря процессу рассказывания, проповеди и предостережения его действия в итоге содержат положительный посыл[153]. Читатель может легко уловить основной смысл: герой действительно жаждет возвращения в мир, где нет границы между «мое» и «твое». В этом отношении его можно назвать Дон Кихотом – но только падшим, тоскующим и более сознательным.
В рассказе Достоевского есть еще одна генеалогическая линия, гораздо более позитивная, чем родство героя со Ставрогиным и Версиловым. На мой взгляд, мы можем рассматривать «Сон…» как текст, ведущий свое происхождение от более раннего рождественского рассказа Достоевского, написанного непосредственно в диккенсовской традиции.
В январском номере «Дневника писателя» за 1876 год Достоевский подробно описал елку в клубе художников. Подобно Диккенсу, когда тот начал работу над «Рождественской песней», Достоевский критиковал половинчатую благотворительность и непродуманную концепцию воспитания детей бедняков. (В октябре 1843 года Диккенс тоже думал и писал о потребностях бедных детей в настоящем образовании. Он сожалел о судьбе «тысяч детей, обреченных идти по пути из зазубренных кремней и камней, проложенных жестоким невежеством» [Slater 1971: 33]. Он подумывал опубликовать брошюру, озаглавленную «Обращение к народу Англии от имени ребенка бедняка».) Затем, уже в следующей, ставшей знаменитой статье «Дневника» – «Золотой век в кармане» – Достоевский продолжал размышлять об этом святочном вечере в клубе художников. Наблюдая за танцами с усталостью и разочарованием, он рассказал, как ему
пришла… в голову одна фантастическая
Ознакомительная версия. Доступно 15 страниц из 94
