Там руки воздевает лес
И знать не знает про дома.
Под ангельским лицом небес
Ты слеп – иль свят – иль без ума.
Над ангельским полком небес
Царя, царит Она сама,
Спускаясь в Области Словес
И – раскрывая закрома.
Вставай и жди, вставай и будь.
Проси, как лес, пуститься в путь.
Мария Каменкович. «Там руки воздевает лес…» [879] ;
А вот и девушка достала бутерброд
С каким-то маслом, тихий рот раскрыла…
<…>
А полы длинные роскошного пальто
До пола влажного свисают,
Когда она, жуя свой бутерброд,
Жевала бутерброд, куда-то вдаль смотрела
И бутерброд свой с маслом ела, ела…
Владимир Кучерявкин. «О Господи, красивы эти облака…» [880].
В следующем тексте имеется псевдотавтология на основе омонимии форм 1‐го лица лечу ← лечить и лечу ← лететь:
То раком, то проказой мня
Причину смерти, тая
То в «ы», то в «и» сливаясь с «мя»
Лечу ее летая.
Анри Волохонский. «Из Катулла» [881].
Далее рассмотрим некоторые синтаксические архаизмы с деепричастиями.
Атрибутивность деепричастий
Деепричастия произошли из причастий, которые изменялись по родам, числам, падежам, могли выполнять и функции определения – подобно прилагательным, и функции сказуемого – подобно личным формам глагола.
В современной поэзии нередко встречаются такие контексты, в которых деепричастие может читаться как определение к существительному-субъекту, чаще всего в оборотах с именным предикатом:
Ведь всякие писатели,
Идя за вас в тюрьму, —
Настырные мешатели
Народу своему.
Борис Камянов. «Неласковая родина» [882] ;
Нас – не было. А были чудь да меря,
да, так сказать, насельники полей,
себя еще никем не разумея.
Но с печки слезли пошукать людей.
– Что за река? – Дунай!.. Сады и пади.
Богато. Хоть садись, и володей.
Дмитрий Бобышев. «Русские терцины» [883] ;
Кто к хрящу стремится жаден
Для того ученье – праздник
Но Альберт был неудачник
И сказал ему наставник:
Неспособные к науке
Бесполезнее собаки
Говорливее заики
Состоя с сорокой в браке
Безотрадная картина
Лучше б ты играл на спице
Бессловесная скотина
Что ты дрыгаешь зеницей?!
Анри Волохонский. «Есть критерий без условий…» [884] ;
наш месяц проигран,
слова не знакомы, и понапрасну
близкие будут искать в них ответа
кто мы такие, играя ножами,
ждущие их сожаления,
кто мы, узнавшие право
быть незаметными их сомнений
Александр Аргутин. «Когда спрячется солнце…» [885] ;
У мраморных блудниц
тела антинебесны
Колена, бедра, грудь
сияя словно бесы
Играя и смеясь.
И водопад их лиц
И башней вознесясь
В смешеньи языков
среди земли паскудной
Плоть вавилонская
– жилище для грехов
Сергей Стратановский. «Искушение пустынножителя» [886] ;
Усатый человек, закинув морду,
Бредёт уныло по перрону. Вот и поезд.
Чеченец спит, развесив губы по вагону.
Блондинка серая, в штанах и задыхаясь.
Раскрыли книги: юноши и папа.
Кроссворд решает бледный долгоносик.
Спокойно на душе, как будто дождь закапал.
Усталый поезд замедляет нервный бег,
И мы выходим на свободу…
Владимир Кучерявкин. «Усатый человек, закинув морду…» [887] ;
С одною-хорошей, порою
мы вместе на берег короткой реки —
Салгир называлась…
Со мною
одна очень споря, и не пустяки!
Где ивы растение тенью
легло нам на руки – мы сразу в тени
с подарком такого портвейна,
вопросы решая, волнуясь одни.
Андрей Поляков. «Диспут» [888].
В некоторых контекстах подлежащее выражено неодушевленным существительным:
Жив Бог, жива и наша в Нём душа.
Из гноища к Нему моя молитва.
И если жизнь пред Господом не битва,
То что же вопль мой, дух вооружа?..
Олег Охапкин. «Испытание Иова» [889] ;
солоноватый привкус во мне оживал спустя
полстолетия, школьником, наш Брокгауз
обрывался на букве П, на Первой Войне
дальше – свалка, пустырь, битым стеклом блестя…
блеянье у доски, состоящее больше из пауз
и насколько хватало зрения – мусор мусор в окне
Виктор Кривулин. «Французский сад» [890].
О. Г. Ревзина пишет:
В литературном языке отсутствуют прямые ограничения на характеристику субъекта по одушевленности – неодушевленности в предложениях с деепричастными оборотами. Но косвенные признаки указывают на то, что субъект наделен в них признаком активности (Ревзина 1983: 222).
Пример из стихотворения Виктора Кривулина «Французский сад» этому противоречит: блестеть не является активным действием.
О. С. Биккулова выделяет деепричастные конструкции с неодушевленным субъектом, описывающие действия этих субъектов, наблюдаемые со стороны. Такие конструкции содержат деепричастия от глаголов типа белеть, звучать, мерцать.
Считается, что глаголы с производным (переносным) неакциональным значением ограничены в возможностях образовывать деепричастия: *Окна, выходя в сад…; *Дом, стоя на окраине города… (глаголы выходить, стоять предназначены для выражения действий, прежде всего, человека; в конструкциях с неодушевленными подлежащими эти глаголы теряют возможность образовывать деепричастия). Их основное и производное значения входят в противоречие. Тем не менее существует ограниченное количество такого рода употреблений деепричастия с неодушевленным субъектом, которые находятся на периферии нормы, но все же встречаются в текстах. Предположительно, они связаны с «молодостью» самой деепричастной формы и нечеткой границей между функциями современных причастий и деепричастий (Биккулова 2011).
В стихотворении Виктора Кривулина актуализированы одновременно атрибутивная и предикативная функции деепричастия блестя: оно может читаться и как определение, и как сказуемое. При попытке преобразовать синтаксис этого текста в современный нормативный возможно двоякое прочтение: пустырь, битым стеклом блестящий (блестевший) и пустырь битым стеклом блестит (блестел).
Очень вероятно, что атрибутивное употребление деепричастий в современной поэзии воспринято не столько из древнеславянских текстов, сколько из поэтики О. Мандельштама[891].
Независимая предикативность деепричастий
Деепричастие, в соответствии с современной нормой его употребления, является зависимым от основного глагола в личной форме. В поэзии зависимая форма стремится стать независимой: «Для развития русской поэзии в ХХ в. характерно постепенное „освобождение“ форм зависимого таксиса от опорного предиката» (Николина 2009: 83).
Следующие примеры показывают усиление у деепричастия не атрибутивного, а, напротив, предикативного признака (активизацию глагольности), что также является характерной приметой древнерусской
