Вкратце суть ее такова. В развитии науки чередуются бурные, но сравнительно краткие периоды научных революций и довольно протяженные, спокойные, стабильные периоды существования так называемой
нормальной науки. Нормальная наука зиждется на образцовых примерах –
парадигмах. Как правило, в качестве парадигм выступают великие исследования, или серии исследований, или исследовательские проекты, ставшие образцом для работы многих других ученых и даже поколений ученых.
Методологически все исследования строятся по «парадигматическому» образцу. Эксперименты организуются так же, как они были организованы в «образцовом» исследовании. Факты, на которые направлено внимание ученых, – те же факты, которыми занимался «отец» парадигмы. И так далее, и тому подобное. «Нормальная наука», то есть наука спокойного, стабильного периода, представляет собой, по существу, воспроизведение того, что было однажды сделано и признано великим.
Но в какой-то момент обнаруживается факт, не укладывающийся в принятую и признанную парадигмой модель реальности, – аномальный факт. То есть этот факт опровергает все то, что упорно поддерживалось на протяжений десятилетий, на чем строились карьеры, получались премии и т. п. Для ученого здесь возможны два пути. Первый, кстати, наиболее распространенный в реальной жизни науки, заключается в том, что ученого заставляют замолчать. Это делается при помощи денег, льгот, административных привилегий либо путем усиления административного давления, вплоть до применения физического насилия. И факт как будто перестает существовать. Вариантом этого решения проблемы является просто замалчивание аномального факта. Кто знаком с нравами научного сообщества, знает, как просто это сделать. Тогда аномальный факт тоже как бы перестает существовать, и нормальная наука спокойно развивается далее.
Второй путь ведет к совсем иному результату. Либо аномальные факты оказываются столь вопиющими, что замолчать их не удается, либо «возмутитель спокойствия» мужествен и мощен настолько, что в состоянии пробить воздвигаемые парадигмой бастионы, либо все уже фактически (но пока не формально) только ждут ее крушения, – неважно почему, но альтернативные факты получают громкую огласку, тема начинает разрабатываться и кем-то осуществляется то, что Кун называет экстраординарным исследованием (экстраординарное в том смысле, что оно разрушает парадигмальные каноны и закладывает основы новой парадигмы).
С этого момента к ломке старого дома – поверженной парадигмы – приступают все. Так начинается период научной революции — время крушения авторитетов, школ, институтов, моделей и методологий, теорий, мировоззрений, образов мира. Одновременно усиливается влияние новой парадигмы, возникшей на основе экстраординарного исследовательского достижения. Вокруг новых авторитетов собираются сторонники, формируется школа. Постепенно накал страстей спадает, и развитие снова вступает в стадию нормальной науки, но уже на новой парадигмальной основе.
Кун так характеризует нормальную науку: «…Создается впечатление, будто бы природу пытаются втиснуть в парадигму, как в заранее сколоченную и довольно тесную коробку. Цель нормальной науки ни в коей мере не требует предсказания новых видов явлений: явления, которые не вмещаются в эту коробку, часто, в сущности, вообще упускаются из виду. Ученые в русле нормальной науки не ставят себе цели создания новой теории, обычно к тому же они нетерпимы к созданию таких теорий другими. Напротив, исследование в нормальной науке направлено на разработку тех явлений и теорий, существование которых парадигма заведомо предполагает»[77].
В нормальной науке со всей очевидностью проявляются черты мифологизма и ритуализма. Однако ее мифологичность заключается не в том, что она руководствуется ложными представлениями о реальности, а в том, что вопрос об истинности или ложности этих представлений для существования в рамках парадигмы не играет решающей роли. В нормальной науке образ мира – это образ жизни, и в этом смысле физические образы реальности, создаваемые наукой, столь же живы и существенны, сколь для первобытных народов образы их мифов, воплощаемые в ритуалах.
Если подойти к этому вопросу с несколько иных позиций, можно сказать, что парадигма – это мода ученых, действующих в рамках этой парадигмы, и до тех пор, пока они признают основополагающую теорию, ими будет найдено достаточно и теоретических аргументов в ее пользу, и экспериментальных подтверждений.
Парадигма в высшей степени ритуалистична, причем ритуалистична в обоих смыслах этого слова: и как отвердевшая «форма», подчиняющая себе движение творческой жизни, и как совокупность ритуалов. Весьма точно описывает деятельность ученых в рамках нормальной науки, функционирующей на основе общепринятой парадигмы, формулировка, данная антропологом Мэри Дуглас: ритуалы – это определенные типы действий, служащие цели выражения веры или приверженности определенным символическим системам.
Конечно, нельзя целиком и полностью отождествлять парадигму с модой. Но надо также четко представлять себе, что в господстве парадигмы проявляются, хотя, быть может, несколько иначе, чем в моде, те же самые социальные и социально-психологические механизмы, что определяют смерть старой и возникновение новой моды. Присмотримся к этим механизмам поближе.
Первым систематически разрабатывал теорию моды один из классиков социологии Георг Зиммель. Что побуждает исчезновение одной моды и приход другой? То есть чем определяется смена моды? Долгое время наблюдатели моды считали вслед за Зиммелем (а сам Зиммель ссылался на жившего еще в XVIII веке философа Кристиана Гарве), что источником смены моды является статусная дифференциация. Низшие слои общества стараются подражать высшим слоям в их способах, так сказать, подачи себя – в том, как последние одеваются, украшают себя, окутываются запахами, выступают, раскланиваются и т. п. Тем самым они как бы поднимают себя до их места, их статуса. В результате, говорит Зиммель, происходит следующее. Во-первых, поскольку низшие слои делают определенные привычки и предметы, которые являлись опознавательными знаками, своего рода социальными маркерами высших слоев, широко распространенными и уже, по сути дела, ничего не маркирующими, высшие слои теряют к этим скопированным вещам и моделям поведения всякий интерес. Во-вторых, возникает потребность в создании новых «маркеров», которые в результате изобретаются и имеют успех на ярмарке тщеславия. И так круг за кругом без конца.
Зиммель считает, что явление моды порождено двояким человеческим стремлением: путем подражания снять с себя ответственность за выбор и показать себя таким же, как и другие в своей группе, и в то же время утвердить собственную оригинальность. То есть здесь сказывается как потребность в индивидуальности, с одной стороны, так и потребность в принадлежности к группе, – с другой. В моде одновременно проявляются и конформизм, и отклоняющееся поведение.
Многое в этом зиммелевском изображении моды неоспоримо и подтверждается вот уже столетие. Но есть и вещи, которые по мере течения времени вызывают вопросы и требуют уточнения. Например, вопрос о том, откуда берутся все эти новые, достойные повторения и подражания образцы одежды, парфюмов, формы поведения. Ведь не сами же представители высших слоев их изобретают и разрабатывают. Для этого есть портные, парфюмеры и прочий «персонал». Ю. Каубе пишет в этой связи: получается, что хотя моды
