в своем социальном круговороте проходят через высшие слои, сами высшие слои получают их от среднего класса. Более того, получается, что всякая новая мода выражает собой не столько потребности высшего класса, сколько потребности высшего класса,
как их представляет себе средний класс[78]. Если воспользоваться современным языком, можно сказать, что, если следовать идее Каубе, зиммелевскую схему следует дополнить представлением о наличии «креативного класса», который и выполняет здесь изначально присущую ему функцию создания нового, в данном случае вещей, идей и прочих атрибутов высшего класса, которым посредством механизма моды предстоит распространиться на все другие социальные группы.
Есть и еще один вопрос к теории моды Зиммеля, который не мог еще быть в полной мере осознан и поставлен сто с лишним лет назад, когда изготовление модных вещей в значительной мере оставалось прерогативой ремесленников. Когда модные вещи начинают изготавливаться индустриальным способом и рассчитаны на массовый спрос, тогда их распространение нельзя, конечно же, считать результатом «естественного» процесса подражания, как если бы кто-то увидел на ком– то глубоко уважаемом какую-то необычайно понравившуюся вещь, изготовил себе такую же или приспособил ту, что у него уже имелась, потом то же самое сделал другой человек, и так далее, и так далее… Промышленность работает с крупными сериями, которые поступают в продажу одновременно в разных магазинах, разных городах и даже на разных континентах, причем это не отдельные предметы одежды, а коллекции, включающие в себя предметы единого стиля, но разного предназначения. К тому же промышленность и торговля не полагаются на случайную возможность того, что кто-то увидит, кому-то понравится, и так начнется распространение новой моды, они используют рекламные и маркетинговые стратегии, завоевывая покупателей во всех слоях общества. Причем реклама начинает работать еще до того, как поступили в продажу сами коллекции, то есть распространение модных вещей парадоксальным образом начинается еще до того, как появились сами эти вещи.
Лучшим примером того, как вещь становится модной вещью еще до того, как поступила в продажу, можно считать недавнее появление широко разрекламированного iPhone 5. Как сообщали агентства, еще в период приема предзаказов на iPhone 5 устройство установило рекорд: всего за сутки предзаказ на аппарат оформило более двух миллионов человек. Из-за ажиотажного спроса Apple уже несколько раз увеличивала ориентировочное время доставки устройства – для тех, кто заказывает смартфон в США в эти дни, оно составляло 3–4 недели. Поклонники бренда в Австралии – первой благодаря географическому положению страны, где в пятницу начались продажи iPhone 5, – выстроились за новинкой в длинные очереди. По свидетельствам очевидцев, некоторые покупатели выстояли в очереди за смартфоном около 70 часов. Люди приносили с собой к Apple Store в Сиднее складные стулья, спальные мешки и еду[79].
Кто-то может возразить, что, мол, речь идет просто о популярном массовом товаре и никакого отношения к выявленному Зиммелем соотношению высшего-низшего классов все это не имеет. На самом деле, речь идет именно о статусных соотношениях. Обладание модными гаджетами давно уже является статусным признаком, что наилучшим образом доказывает история мобильного телефона, который в России быстро прошел путь от эксклюзивного атрибута бизнесменов и бандитов в 90-е годы до обязательной принадлежности любого человека. Затем статусным маркером стал iPhone, затем новый iPhone… Правда, в России он не вызвал такого ажиотажа, как на Западе. Но этими небольшими географическими и культурно-специфическими вариациями в формах статусного потребления для наших целей можно пренебречь.
Важнее другое – изменения в социальной стратификации, порождающие новые статусные маркеры. Сейчас уже во все большей степени критериями деления на общественные классы становятся не столько традиционные доход, профессия, образование, сколько приобщенность к новейшим информационным технологиям, часто предопределяющая членство в избираемых индивидом сообществах. Берлинский профессор Н. Больц говорит в связи с этим о «цифровом расколе», пронизывающем все современное общество, в результате чего наряду с привычным уже разделением людей на имущих и неимущих возникло новое разделение: «онлайновые» – «офлайновые». Схематически это изображается следующим образом.
Источник: Bolz, Norbert. Das ABC der Medien. Fink Verlag. 2007. S. 6.
Приведенная схема нуждается в некоторых разъяснениях. «Глобальные игроки», по терминологии Больца, – это всякого рода консультанты, советники и т. п. работники «духа» – представители интеллектуального труда, активно использующие современные информационные технологии и благодаря этому приобщенные к прогрессу. Это «креативный класс», который разными авторами определяется по-разному, но все согласны в том, что эти люди близки по духу и «собираются в виртуальные сообщества, что, как кажется, их успокаивает и утешает»[80]. Их антагонисты – «исключенные»: бедняки и бездомные, живущие не только в фавелах Сан-Паулу, но и под рейнскими мостами, – заставляют остановиться в растерянности. Представители двух других полей – «индийцы», которые, относясь скорее к неимущим, нашли все же способ включиться в культуру интернета, очевидно демонстрируя точку будущего роста, и противоположная им группа «староевропейцы». Это имущий слой западного мира, не желающий учиться новому; его динамика – движение по нисходящей спирали.
Основой этих разделений оказывается цифровой, или дигитальный «раскол», пронизывающий все существующие общества и обусловленный неравным доступом к сети. Ситуация поистине драматична для огромной части населения планеты. Не только традиционные культурные, но и традиционные межпоколенческие различия теряют свое значение: ныне принадлежность к тому или иному поколению определяется принадлежностью к той или иной информационной культуре. Сегодня можно говорить о медиапоколениях, не имеющих гомогенной возрастной или социальной структуры, соответственно этому статусная позиция приобретает радикально временной характер, связанный с приобщением к технической инновации. Именно этим объясняется ажиотаж при появлении новой «вещички» (гаджета) который будет случаться вновь и вновь при выходе в свет очередных технических новинок информационного века. Новые сетевые медиа уже создали или уже создают новое классовое расслоение, новую когнитивную стратификацию, что отражено на вышеприведенной схеме.
А. Черных[81] предлагает сравнить предложенную Больцом схему воздействия информационных технологий на социальную динамику, в результате чего создаются новые иерархии, с выдвинутой в 1970 г. американскими исследователями концепцией разрывов в знании, иногда еще называемой теорией информационного дефицита, создатели которой стремились оценить роль знаний в информационном обществе в долгосрочной перспективе в отношении «информационно-бедных» и «информационно-богатых» слоев, представляющих собой полюса социальной стратификации[82]. Тиченор с коллегами показали, что в соответствии с их гипотезой со временем усиливается действие выделенных ими переменных: уровня знаний, ресурсов и времени. При нарастании потока информации с течением времени она будет в большем объеме восприниматься информационно-богатыми, то есть представителями образованных слоев, обладающих высоким социальным статусом. Идея о том, что более образованные в состоянии извлечь значительно больше информации из
