– в разделе, посвященном сетевым сообществам.
Третье: современная мода во многом ориентируется на субкультуры, то есть даже не просто на низшие классы в традиционном понимании, но на группы часто «исключенные» из нормального общественного процесса (фаны, эмо, хеви метал, криминал и т. п.). Причем ориентация эта, как правило, опосредована влиянием креативного класса. Потребители моды усваивают не столько сам образ жизни субкультур, сколько представления креативного класса о нем, и даже не просто представления, а образы, подготовленные на продажу. Поэтому представления эти сильно отличаются от реальности субкультурной жизни.
Выше было сказано, что мода – это не только те вещи, что относительно легковесны и преходящи – одежда, песни, диеты, манеры, формы досуга и т. п., но также и вещи серьезные и даже судьбоносные, проходящие по разряду не только шоу-бизнеса и легкой промышленности, но и по разряду науки, бизнеса, менеджмента и даже, скажем, институциональных реформ. Выше на примере теории научных революций Т. Куна я попытался продемонстрировать наличие весьма и весьма сильных элементов моды в процессах научного развития. Это вообще-то парадоксальное явление – мода в науке. Отличительная характеристика науки – объективность познания. Отличительная характеристика моды, по Зиммелю, – отсутствие у нее объективного основания. Что-то становится модным не потому, что это что-то красивее или еще в каком-нибудь смысле превосходнее того, что было раньше, а потому, что оно ново. Но в то же время, как уже говорилось выше, главный психологический механизм распространения моды – подражание. В моде человек ведет себя как конформист, правда, уже после того, как его потребность в новизне получит удовлетворение. Поэтому функционирование научной парадигмы, или общепринятого способа видения и понимания явлений мира, которому с большей или меньшей степени обязательности следуют ученые, включает в себя частично и механизм моды (хотя, конечно, здесь работают и другие социальные и социальнопсихологические механизмы).
Здесь таится решающее противоречие. На этапе функционирования парадигмы мода естественна и приемлема, но на этапе формирования парадигмы мода убийственна. Сформулируем еще раз: мода имеет свое основание только в том, что она нова. Научная парадигма имеет – или должна иметь – своим основанием факт успешного объективного познания. Нет никакой опасности в том, что бесконечно меняется, скажем, ширина штанов, цвет блузок, способы успешного похудения, модные певцы и песни. Но очень опасно, когда в эту игру бесконечных изменений включается наука или какие-то другие институты, например, образование, когда начинается бесконечная цепь реформ энергетики, пенсионного обеспечения, государственной службы и т. д., когда вдруг обнаруживается необходимость тотальной приватизации всего и вся или, наоборот, тотальной национализации. Здесь уже получается совсем иная мода. Дело в том, что, меняя ширину штанов, никто не думает придавать этому изменению судьбоносного значения, и каждый знает, что скоро она опять изменится. В случае же реформ, изменения институтов социальные «дизайнеры» претендуют на окончательное решение давно уже существовавших сложнейших социальных проблем.
Ситуация здесь аналогична той, что складывается при использовании субкультур в качестве источника моды. Перенимаются некоторые внешние характеристики поведения, одежда, аксессуары, но ни в коем случае не образ жизни в целом. Мода вообще не касается жизни всерьез. Можно по совету визажиста загримироваться под мальчиков и девочек эмо и одеться, как им свойственно, но никакой визажист не посоветует бросить все, уйти из дома и направить мысли на близость смерти. Визажист готов завтра сделать другой грим, а если речь идет о жизни всерьез, другого грима уже не будет.
Так вот, в случае моды на реформы креативные дизайнеры заставляют подлежащих реформированию граждан воспринять рекомендации, выработанные на основе их (дизайнеров) представлений о том, как живут страны и народы богатые и сильные (т. е. в определенном смысле «высшие классы») как окончательное и объективно обоснованное решение всех проблем, стоящих перед народами недостаточно развитыми, богатыми и успешными (в определенном смысле, «низшими классами»). Зиммель в своей теории моды как раз предостерегал от подмены модными решениями объективно необходимых содержательных решений: «Мода может, конечно, иногда получать объективно обоснованные содержания, однако оказывать действие как мода она может лишь тогда, когда ее независимость от всякой другой мотивации становится позитивно ощущаемой, подобно тому, как наши соответствующие долгу действия лишь тогда становятся вполне нравственными, когда нас обязывают к этому не их внешнее содержание и цель, а только тот факт, что это долг. Поэтому господство моды особенно невыносимо в тех областях, где значимость должны иметь лишь объективные решения; правда, религия, научные интересы, даже социализм и индивидуализм были вопросом моды, но мотивы, по которым эти содержания жизни следовало принимать, находятся в абсолютной противоположности к полной необъективности в развитии моды, а также к той эстетической привлекательности, которую придает моде дистанция от содержательных значений вещей и которая в качестве момента подобных решений в последней инстанции совершенно неприемлема и придает вещам оттенок фривольности»[84].
Реформаторы и революционеры
Разъясним: Зиммель подчеркивает несовместимость моды и жизни всерьез и недопустимость модных решений там, где стоят серьезные вопросы. Тем не менее, реформы постоянны и неизбывны. В России они идут вот уже двадцать с лишним лет, но нам все кажется, что, несмотря на все ошибки и промахи, повлекшие тяжелые жертвы и иногда безвозвратные потери, они должны, наконец, привести к какому-то окончательному результату. Сложится «средний класс», будет построено «гражданское общество», возникнет «эффективный собственник», на него будет работать «эффективный менеджер», «государство должно уйти» и т. д. и т. п. На самом деле окончательного результата не будет, в чем легко убедиться на примере западных стран, где завершение одного цикла реформ знаменует собой начало нового цикла. Глубина реформ различна; иногда реформистская настроенность определяется только фактом прихода к власти оппозиционной партии, которая, по определению, обязана провести реформы с целью спасения промышленности (здравоохранения, социальных служб, госфинансов, образования и т. д.), разваленных, по определению, предыдущим правительством. Иногда развал имеет место в действительности, например, по причине национализации угольных шахт; реформа отрасли состоит в приватизации этих шахт, за которой через определенный промежуток времени (это могут быть 10, 20 и более лет) неизбежно последует либо национализация шахт по причине неэффективной работы отрасли, либо их полное закрытие, за которым, в свою очередь, последует их расконсервация и открытие по причине энергетического кризиса, безработицы в регионе или по каким-то иным причинам.
Но есть и еще более общая, проще говоря, универсальная причина бесконечных реформ – это потребность в новизне, мода на реформы. Пусть это не покажется преувеличением. В первом разделе говорилось о потребности в новизне, характерной для идеологии и психологии модерна. Для Вальтера Беньямина, который сформулировал парадоксальное понимание модерна как «вечного возвращения нового», опыт «новизны» был
