решающим элементом опыта модерна. Мы не всегда это замечаем, но новизна для нас часто важнее, чем субстанция предмета, идеи или образа действий. Пример можно взять уже приведенный выше: iPhone 5. Есть ли что-то в нем самом кроме его новизны, что обусловило бы такую жажду обладания им? Телефон мы меняем в среднем каждые три года, так же как и автомобиль. Многие вещи так и изготавливаются – в расчете на скорую замену. Президента в большинстве стран меняют каждые четыре года, иногда позволяя ему остаться еще на один срок. Как и с телефоном, его проще сменить, чем чинить. Как правило, оказывается, что каждый следующий не лучше предыдущего, и единственным реальным мотивом замены оказывается желание чего-то новенького. (Это не относится к России, которая еще не стабилизировалась, и в которой поэтому ставка на новенького абсурдна.) Так почему же с реформами должно быть иначе? Реформы тоже мотивируются желанием нового, то есть модой.
Реформы, мотивируемые, в конечном счете, модой на реформы, как правило, не дают того, чего от них ожидают. Объяснения, почему реформа не удалась, предлагаются самые разные, например, реформу не дали довести до конца; это удобное универсальное оправдание, потому что у каждой реформы действительно есть противники. Упоминавшийся выше Ю. Каубе предлагает весьма убедительное реальное объяснение того, почему реформы попадают, как правило, мимо цели: «потому что реформы легче понять, чем проблемы, которые они должны решить, и потому что проблемы, к которым сводится то, что надлежит реформировать, легче понять, чем само реформируемое»[85]. Он приводит примеры из школьной реформы в Германии. Можно воспроизвести его логику применительно к отечественной школьной реформе. Взять, например, историю с ЕГЭ. Можно сказать так: счесть проблему контроля знаний главной проблемой современной школы, значит, существенно упростить дело. Счесть введение формализованной системы тестов решением проблемы контроля знаний, значит, иметь упрощенное представление о знаниях и контроле знаний. Тем не менее, проблема оказывается простой, прозрачной, имеющей очевидные и легко доступные пути решения. Беда лишь в том, что это не та проблема, которую на самом деле нужно решать современной школе. Примерно так обстоит дело со всеми реформами. Экономическая реформа в России в начале 90-х годов зиждилась на крайне упрощенных представлениях реформаторов о реформируемом предмете, то есть советской экономике. Шаги реформы направлялись не знанием предмета, а простыми до примитивности представлениями о том, что организующую роль должна играть структура собственности. Сами эти представления были почерпнуты известно откуда: они были заимствованы у богатых стран, как модный гаджет, как модный образ жизни. То же можно наблюдать в реформе высшего образования, где направление реформы диктуется не тем, что есть в образовании у нас, а тем, что есть у них и чего нет у нас, в реформе армии, в других проводимых и планируемых реформах. Реформируется не то, что должно реформироваться, а то, что известно как реформировать. Ищем не там, где потеряли, а под фонарем, где светло. При этом, конечно же, слишком многое просто не попадает в поле внимания, в том числе и причины неудач реформ, зато налицо четкие схемы и ясные перспективы преобразований, и это при отсутствии знания предмета.
В смысле применяемой методологии реформаторы часто не отличаются от революционеров. Большевики тоже ведь считали, что достаточно изменить структуру собственности, то есть национализировать одним махом всю промышленность, как дело пойдет само собой. Они тоже не стремились понять реформируемый предмет. Они тоже руководствовались модой, перенимая новейшие решения, рекомендуемые западной мыслью. Поэтому не только реформы, но и революции могут становиться предметом моды.
Есть еще одно важное обстоятельство, делающее реформаторов похожими на революционеров. И те, и другие переживают волнующее чувство меньшинства, прокладывающего свой путь в недружественной или просто враждебной среде.
Мы современны, нас мало, и мы сражаемся почти против всех, против закостенелых структур, устоявшихся традиций и прочих «сил торможения»… Но уже «внутри» этого обстоятельства наблюдается важное различие. Революционер – вне системы, тогда как реформатор – внутри нее. Как поясняет Ю. Каубе, для них (для реформаторов в отличие от революционеров) «.отличие участников от посторонних и, наоборот, авангарда от массы перестает действовать. Бизнес– консультанты, реформаторы образования, международные эксперты по развитию и ученые – члены политических комиссий по реформам испытывают такое ощущение, что быть в авангарде – их профессия, и что они в некотором роде исключительные личности. Они и живут в сознании исключительности, чему способствуют постоянные перелеты, отели, высокие гонорары, выступления в сознании постоянной нехватки времени и давления проблем»[86], которые они беспрестанно решают на благо всего общества. Сюда же относятся и члены разного рода общественных палат и советов – общественные консультанты, представители так наз. гражданского общества в высоких государственных кабинетах. Их характеризует в первую очередь не то, что они представляют всех, а именно их отличие от всех, их исключительность, состоящая в способности видеть дальше и больше других, что и оказывается причиной достигнутого ими положения и их права критиковать систему изнутри нее самой, разрушая все косное и устарелое во имя современного и прогрессивного. Особенно интересно, когда такая позиция – против «порочных существующих отношений» – финансируется за счет бюджета. Это было распространено и в пору перестройки, когда из государственной кассы оплачивались поездки академической и художественной интеллигенции за границу с критикой коммунистической партии и государства, и сейчас, когда большая часть прессы, в том числе государственной, выступает против государства. Для реформистов – в отличие от революционеров – это сравнительно безопасная позиция: в тюрьму не посадят, даже слова не лишат, и можно вольно плескаться, как дельфин в море, ощущая себя, если воспользоваться сказанными о другой стране, но так подходящими к нашей, словами Ю. Каубе «…импортером будущего, даже если в этой стране совсем не то настоящее и совсем не те проблемы»[87].
Секты, тоталитарные секты, НРД
Тоталитарные секты или, как их еще называют, психосекты – это, поистине, знак нашего времени, результат постмодернистской одержимости идентичностью. Тоталитарные секты существенно отличаются от сект в традиционном понимании. Традиционно секта определяется (в подавляющем большинстве словарей) как религиозное сообщество, состоящее из людей, отколовшихся от господствующей церкви и принявших новое вероучение. Но такого определения явно недостаточно. Возникает естественный вопрос: а почему, собственно, отколовшаяся от церкви группа представляет собой секту, а не новую церковь? Поэтому для нас важно определить принципиальное различие между сектой и церковью, из чего и будет следовать понимание секты как формы меньшинства. Сошлемся здесь на Макса Вебера, последовательно и четко сформулировавшего критерии различия этих институтов.
Начнем несколько
