– черты коммерческой рекламы. Контроль над личностью и психологическое давление – это (хотя и в разной степени) практикуется во всех достаточно формальных организациях, скажем, в армии. Любая организация, влияние и успех которой зависит от ее численности, стремится удерживать своих членов. А современные массмедиа, в частности (если не в первую очередь) телевидение – это просто воплощение коммуникативных стратегий, а также и целевых определенностей тоталитарных сект. Несколько перефразируя Дворкина, можно сказать, что лидеры телевидения, маскируя свои намерения образовательными, информационными, культурологическими, психотерапевтическими и другими «масками», эксплуатируют своих зрителей, продавая их (зрителей) коммерческим компаниям в качестве потребителей рекламной продукции. Каналы, которые имеют самый высокий рейтинг, продают своих зрителей за самую высокую цену (то есть цена секунды рекламного времени у них самая высокая). Если поверить определению Дворкина, телевидение есть ни что иное, как самая первая и главная (по распространенности и влиятельности) тоталитарная секта.
На самом деле, на мой взгляд, нет непроходимой пропасти между сектой и так называемой тоталитарной сектой. В обоих случаях речь идет о религиозных или квазирелигиозных организациях, то есть об организациях, обеспечивающих коммуникацию с иными уровнями или областями реальности или сознания (независимо от того, как мы, исследователи решаем вопрос о существовании или не существовании этих уровней и областей). По своим социологическим характеристикам эти организации являются добровольными объединениями. На этой стороне дела критики тоталитарных сект обычно предпочитают не останавливаться, а ведь именно в этом, если следовать Максу Веберу, заключается специфика сект как религиозных объединений.
Далее, как добровольные объединения граждан, они являются полноправными частями, элементами гражданского общества. В этом также состоит их социальная и политическая функция. Однако их роль как участников гражданского общества весьма и весьма двусмысленна: она не может быть исключительно со знаком плюс, особенно когда «плюс» или «минус» проставляется тем или иным исследователем явления, то есть представляет собой выражение ценностной позиции. А. Л. Дворкин здесь лучший пример, но он не одинок. Похожим образом рассуждает, например, немецкий профессор Томас Майер. Политическую значимость тоталитарных сект (у него «психосекты») он оценивает отрицательно, поскольку психосекты формируют иную политическую культуру, то есть совокупность установок, ценностей и поведенческих ориентаций, чем та, что предполагается демократическим государством как системой политических институтов. У него целый список недемократических организационных черт психосект, где на первом месте стоит авторитарный (по сути дела, харизматический) стиль руководства. Это не безобидная констатация. Мейер пишет: «Одним из последствий распада веймарской демократии стало то, что в современной Германии союзы и партии должны не только утверждать нормы и институты демократии в своих программах, но и соответствовать им в своей внутренней организации. Это требование зафиксировано в публичном праве»[92]. Таким образом, психосекты входят в конфликт не только с ценностным, но и с правовым порядком демократического государства. Более того, они угрожают существованию этого государства. Стиль организации и ценности психосект влияют на поведение и ценности граждан, то есть на политическую культуру. Как замечает Майер, там, где отсутствует «правильная» политическая культура, вводимые демократические институты «вырождаются», и в этом с ним трудно не согласиться.
Соображения Майера очень важны. Это критика психосект – они же тоталитарные секты – не с точки зрения морали (обман, умолчание, навязывание, сокрытие под масками, манипулирование, эксплуатация и т. п.), как у Дворкина, а с точки зрения институциональной организации и воспроизводства институтов. Само существование и (по некоторым сведениям) все большее распространение и усиление влияния психосект, таких, например, как New Age, чревато довольно острым конституционно-правовым конфликтом. Сам Мейер видит его возможное разрешение в легитимизации общественного контроля и общественного же (а по сути государственного) вмешательства в деятельность психосект как организаций гражданского общества[93]. Альтернативой же является сохранение в рамках демократического порядка анклавов иной, авторитарной политической культуры и политической организации. Несколько забегая вперед замечу, что именно этот последний вариант представляется наиболее реалистичным. Это соответствует энергично проявляющейся постмодернистской, по сути, тенденции «трайбализации» и «анклавизации», заключающейся в дроблении крупномасштабных социальных образований и мирном сосуществовании замыкающихся на самих себя изолированных социальных и культурных форм. Подробнее об этом говорится в заключительной главе книги.
Имея в виду довольно высокую социальную значимость и проблематичный характер тоталитарных сект, а также необходимость при их исследовании избавиться от априорных оценок (когда даже лексика, как у Дворкина, показывает, с каким отвращением и даже ненавистью исследователь относится к предмету собственного исследования), кажется целесообразным избегать одиозных наименований и называть соответствующие феномены не тоталитарными сектами или тоталитарными культами (а также деструктивными сектами, деструктивными культами и т. д.), а как предлагала английская специалистка Айлин Баркер, новыми религиозными движениями (сокращенно НРД)[94]. Этот термин сегодня используют и многие отечественные религиоведы и социологи, например, И. Я. Кантеров и другие.
Наконец, об идентичности. Мы говорили о важной роли сект как средства обретения идентичности. Это полностью относится и к НРД. В определенном смысле НРД оказываются продуктом изначальной мечты человека о неотчужденном существовании как полноценной личности в кругу равных и близких. Как это ни парадоксально может прозвучать, особенно на фоне постоянной упорной и нельзя сказать, что необоснованной, демонизации вождей и членов «тоталитарных сект», устремление в НРД – это устремление к подлинности существования. В этом смысле феномен НРД стоит наряду с важнейшими идейными явлениями мировой истории, такими, как христианство в эпоху его возникновения, христианские секты древности и средневековья, наконец, вся марксистская традиция. Это стремление покинуть общество (Gesellschaft) в возвратиться в общность (Gemeinschaft). В марксизме благодаря преодолению институтов частной собственности и рыночной экономики на место общества, отчуждающего человека от самого себя, приходит социалистическая общность, где индивид воссоединяется с другими и с собой. У коммунистов это должно было происходить через посредство пролетарской диктатуры, у социал-демократов путем реформ, но именно эта перспектива «гемайншафта» как своего рода царства божия в конце пути отличала марксистов от буржуазных партий. В конце концов – уже с распадом CCCР – надежда на «гемайншафт» исчезла, и принцип реальности во всей его прозаичности и безвыходности восторжествовал окончательно.
Так вот, то, что мы называем НРД, выполняет для индивидов ту же самую функцию, что и Gemeinschaft в марксистской традиции. Другое дело, что реальная практика и реальные последствия и в одном, и в другом случае отличаются от мечтаний и планов. Есть много исследований, как у нас, так и за рубежом, где формулируются стратегии и принципы формирования «гемайншафта» в НРД, сопровождающегося наделением участвующих в этом процессе индивидов взыскуемой ими идентичностью. Только принимать эти анализы надо cum grano salis, то есть надо стараться очищать их от предвзятости и ценностных предубеждений. Вот один из перечней
