обнаружил, что «в генофонде русских нет монгольских генов, состав генофонда почти чисто европейский», или что у русских «нет генов склонности к алкоголизму»[97].
Кстати, Украина с таким генетическим анализом не согласилась бы. В некоторых областях Украины, частично и в Киеве даже среди вроде бы образованных людей господствует убежденность в том, что русские, пребывая 300 лет под игом Орды, утратили этническую общность с украинцами, с которыми когда-то были связаны, и превратились в татар. Поэтому освобождение Украины, сохранившей свою европейскую природу, от – также трехсотлетнего – русского рабства и присоединение к Европе предопределено биологически. Правда, на вопрос, почему украинцы, пребывая те же 300 лет под игом Москвы, не превратились ни в русских, ни в татар, которыми, по их мнению, к тому времени уже стали русские, – на этот вопрос киевские интеллектуалы, с которыми я разговаривал, предпочли обидеться и не отвечать.
Такая украинская точка зрения при всей ее кажущейся нелепости является естественным продуктом конструирования этноса, этнической истории и этнической идентичность. Именно на такого рода явления в первую очередь обращено внимание сторонников конструктивистского подхода. Как происходит это конструирование, какие социальные и психологические механизмы при этом используются, мы уже видели в предыдущих главах (в частности, в разделе об инсценировании) и увидим далее.
Нельзя сказать, что один из этих двух научных подходов «правильный», а другой – «неправильный». Дело в том, что этнонациональное развитие представляет собой, если воспользоваться термином Карла Маркса, применявшимся для характеристики процесса социальной эволюции, естественно-исторический процесс. Это означает, что, с одной стороны, оно совершается объективно, то есть независимо от человеческих планов, намерений, конструкций и деяний, наподобие того, как совершается природный процесс, а с другой – это развитие совершается именно из материала человеческих планов, намерений, конструкций и деяний и другого материала у него нет. Поэтому специфику исследовательского подхода должны в каждом конкретном случае определять не предвзятая теоретическая позиция (в том смысле, что, скажем, я, как конструктивист, буду отрицать биологическую детерминированность этнических процессов), а конкретные объект и предмет исследования и конкретная исследовательская задача, которые и будут диктовать выбор подходов и методов. Так, применительно к нашей задаче – понимания процессов становления агрессивных групп меньшинств, – конечно же, целесообразно пользоваться возможностями конструктивистского подхода.
Но в то же время надо очень четко представлять себе, что процессы «изобретения» людьми собственного национального прошлого, да и настоящего тоже, которое исследователь рассматривает как конструирование этноса и этнической идентичности, с точки зрения самих участников этого процесса суть не «изобретение», а «открытие» того, что действительно существует объективно, в реальности, а раньше было либо забыто, либо запрещено к упоминанию, либо просто не было еще обнаружено учеными. Назовем это натурализацией этничности («этничность» будем считать обобщенным обозначением характеристик этноса и этнической идентичности).
Натурализация этничности – двоякий процесс. С одной стороны, сами индивиды, как уже сказано, подходят натуралистически к собственной этнической или национальной определенности. Никто ведь не скажет: я выбрал быть русским или я выбрал быть украинцем. Человек скажет: я русский, я украинец. И аподиктичность этого суждения, как правило, не может быть поколеблена ни логической аргументацией, ни привлечением внимания к каким-то эмпирическим свидетельствам. Историки хорошо проработали, например, процесс не «конструирования» даже, а просто– напросто «фабрикации» украинского этноса в XIX веке чуть ли не по прямому заданию имперской австро-венгерской администрации. До XIX века слова «украинец» как этноним вообще не существовало, но это никак не мешает нынешним сознательным (свидомым) украинцам «прослеживать» свою этническую историю чуть ли не до Адама. Но не важно, как возник этнос, как он был «сконструирован»; обретя существование и все необходимые атрибуты этноса – этническую историю, этническую территорию, миф о происхождении, государственность (или миф о государственности), язык, традиционное искусство, характерную материальную культуру и т. д., – этнос обретает собственное существование и начинает собственную, уже никем не придуманную историю. И тогда, естественно, украинец не может сказать: я выбрал быть украинцем. Он скажет: я украинец, – и будет яростно защищать это свое украинство.
Это и есть натурализация этничности, но натурализация этничности изнутри самого этноса, когда этнос самими носителями этничности воспринимается как некое якобы природное образование, а этническая идентичность, как тоже якобы природное свойство, которое обретается не при записи о рождении в загсе, а с которым рождаются и которое присуще человеку как, скажем, пол. Человек рождается украинцем, а не становится им, так же, как рождается мужчиной или женщиной. И в этой квазиприродной определенности его воспринимают и представители других этносов – иногда даже как представителя другого вида живых существ.
Натурализация этничности – неизбежная основа любой межэтнической, межнациональной враждебности. Есть трагический пример: в 1994 г. произошло столкновение народностей хуту и тутси в Руанде. В результате за сто дней не боев даже, а просто резни в маленькой стране с семимиллионным населением было уничтожено от пятисот до восьмисот тысяч (по некоторым источникам до миллиона) тутси. Что же за ужасное разделение лежало в основе столь чудовищной расправы? Чем отличались тутси от хуту? Они жили в одной стране, говорили на одном языке, верили в одних богов, исполняли одни обряды. Тутси когда-то были богаче. Правда, не понятно, были ли люди богаче потому, что они тутси, или они были тутси потому, что были богаче. Дело в том, что в свое время при выдаче документов бельгийская колониальная администрация требовала в удостоверениях указывать этническую принадлежность. Как пишет немецкий этнолог Рената Крейле, не было культурных признаков, которые могли бы быть критерием принадлежности, и было решено записывать как тутси тех, у кого было больше десяти коров[98]. А у кого меньше десяти, тот хуту. Таким образом оказались зафиксированы этнические различия, через многие десятилетия вылившиеся в результате происходивших все это время сложных процессов натурализации и политизации этничности в геноцид тутси.
Другая сторона натурализации этничности – это когда процесс запускается извне самого этноса либо политиками, как в случае с украинцами, либо чиновниками, как в случае с тутси и хуту, либо даже учеными – этнологами, политологами, философами и публицистами в некоторых случаях, когда они слишком резко делают упор на объективном, якобы природном характере этноса. В этом случае натурализация, запущенная «извне», перерастает во «внутреннюю» натурализацию, которая может привести к возникновению полноценной этнической единицы, либо к «полноценному» этническому конфликту.
Эти процессы – конструирование и натурализация этносов и возникновение на этой почве этнических и межнациональных конфликтов – приобрели особо массовый характер в последние десятилетия, когда исчезло глобальное противостояние социально-экономических систем и уже не «классы» и «идеологии», а иначе формирующиеся группы и общности, прежде
