просто интерес, это легитимное основание для выдвижения политических требований и претензий на государственный или, по крайней мере, на особый административный статус. Тогда групповые символы естественным образом становятся государственными символами, правила приема в группу – правилами получения гражданства, список затрат – бюджетом, членские взносы – налогами.
Но в основе всего, конечно, – конструирование истории и конструирование собственной идентичности. Противники кривичей и других подобных реэтнизацинных групп часто говорят, что все это недостойно взрослых людей, что это игра и благоглупости, а им отвечают: «Мы стремимся вернуться к истокам и изучаем свою историю – историю Тверской Крывии». Вроде бы, разумный и достойный поощрения краеведческий интерес, но направленность этого интереса хорошо демонстрирует соседский интернет-ресурс «Беларуская Смаленшчына», где важная историческая тема – оккупация белорусского Смоленска Россией.
В третьей главе настоящей книги имеется большой раздел под названием «Инсценирование меньшинств». Там мы пытаемся проследить, как в процессе презентации, демонстрации (инсценирования) групповых особенностей и изучения «повседневных теорий» относительно группы и ее места в мире, формируется идентичность члена группы и складывается сама группа как устойчивая культурная форма (или «жизненная форма»). В принципе, этот анализ относится ко всем группам меньшинств, рассматриваемым в настоящей главе, но, пожалуй, к этническим, точнее, реэтнизационным меньшинства он относится в первую очередь. Эти и приводимые далее примеры оказываются великолепной иллюстрацией явления инсценирования идеологии.
Кривичами и инграми перечень реэтнизационных групп на территории России не исчерпывается. С Твери Россия тоже еще не начинается, далее к востоку простирается большая Меряния – территория давно исчезнувшей финно-угорской народности меря, которая растворилась в славянском море много веков тому назад. Это уже почти мифическая страна, хотя и упомянутая в «Повести временных лет». Как писал Александр Блок,
Чудь начудила и меря намеряла
Гатей, дорог и столбов верстовых.
Если о мери известно что-то в положительном смысле, то чудь – это, похоже, вообще миф. По преданиям, это бесследно сгинувший народ иноземцев-завоевателей, великанов и людоедов – «чудь белоглазая». Что с ним сталось, неизвестно. У Даля говорится: «Чудь в землю ушла. Чудь живьем закопалась. Чудь под землей пропала». Но и без чуди жизнь интересная. В сети отметился информационный портал «Мерьямаа» с девизом «Слушай голос далёких предков!», популяризирующий мерянское наследие России. Сам портал – культурологический, но вокруг него консолидируются этнореволюционеры и сепаратисты, требующие от русских вернуть территорию Москвы и прилегающих областей. И «Кавказ-центр», и украинские националистические ресурсы также считают Московскую, Ярославскую, Владимирскую и Костромскую области «оккупированной москалями Мерянией». Хорошо хоть пока не появились претенденты на этническое наследие чуди, если появятся, северной России грозит реконкиста.
Однако если чуди еще нет, уже есть поморы. Так называемый поморский вопрос стал привлекать особое внимание в последнее десятилетие. В Архангельской области «поморская идея» уже с начала 1990-х годов считалась культурным элементом региональной идеологии, но актуализация поморства как этнической группы началась уже после 2000 года, когда появились перспективы политической и экономической коммодификации этнонима.
Архангельский историк Д. Семушин, много занимавшийся этим вопросом, демонстрирует, как происходит типичный процесс реэтнизации, то есть, как возникает агрессивная группа этнического меньшинства[100]. Действительная историческая поморская идентичность, пишет он, была размыта уже к концу XIX в., а в XX столетии практически перестала существовать. Там, где в XVII – начале XX века проживали настоящие поморы, в историческом Поморье на Поморском берегу Белого моря, всероссийские переписи 2002 и 2010 годов их не обнаруживают. В то же время в городах Архангельске, Северодвинске, Новодвинске предпринимаются попытки создать новую поморскую городскую идентичность, не имеющую реальной связи с исторической. Эта современная поморская идентичность является продуктом этноконструирования (здесь это термин Д. Семушина) при помощи инструментов современной культуры. Процесс создания новой поморской этнической идентичности идет через реидентификацию в искусственно создаваемых социальных группах.
«Поморское возрождение» и «поморы» в Архангельске, на самом деле есть городское этносепаратистское движение, состоящее, в основном, из представителей местной интеллигенции, неумело маскирующих себя под настоящих исторических поморов. Активисты городских «поморов» ни по происхождению, ни по месту проживания своих предков не связаны с настоящими историческими поморами. Поморская идентичность у них обусловлена историческим мифом, созданным в 1990-е годы профессором Архангельского пединститута В. Н. Булатовым (1946–2007). Основные положения мифа сводятся к утверждению, что территория всего Русского Севера от Вологды до Урала в XV – XIX веках называлась Поморьем. Поморье это якобы было населено «этносом поморы», которые были завоеваны, как он говорил, «москалями», и потом ассимилированы русскими. Несмотря на активные процессы ассимиляции, по Булатову, «поморы» якобы сохранили свое «национальное самосознание» до наших дней и начали свое «возрождение». По утверждению ведущих идеологов движения, «поморы» – это финно-угорский этнос.
Концепция Булатова и его последователей, как аргументированно показывает Семушин, не подтверждается историческими документами, этнографическими материалами и фольклором. Это, говорит он, «злостная фальсификация, имеющая антигосударственный и антинациональный характер». В Архангельске в 1990-е годы появились деятели, которые вслед за Булатовым стали доказывать, что был такой маленький, но гордый и работящий народ «поморы», и русские этих «поморов» давили, но не додавили, и теперь оставшиеся в живых потомки имеют право на крохи от госбюджета. Был создан миф о поморах – выстроено здание, под которым нет фундамента, а не рушилось это здание потому, что его со всех сторон стали подпирать подпорками в виде норвежских денег.
Схема «поморского возрождения», если очистить ее от словесной шелухи, довольно проста: 1. Поморы – не русские.
2. Поморы – это малочисленный коренной народ «Российского» Севера. 3. У поморов много общего с норвежцами, таким же коренным народом Севера. 4. Поморам надо возрождать и крепить связи с норвежцами, которые существовали ранее в XVIII – XIX веках.
О пятом пункте, о возможном выходе из состава Российской Федерации, никто, разумеется, открыто не говорит, но он подразумевается, для чего, собственно, и кружится в Архангельске с середины девяностых годов прошлого века весь этот «поморский хоровод». Это потенциально очень мощный фактор норвежского и иного влияния на Русский Север теперь, когда началась острая военно-политическая и разведывательная борьба за Русскую Арктику и её ресурсы.
На пути к этим целям региональная элита с начала девяностых годов продвигает идею превращения Архангельска в экономическую и культурную столицу Европейского Севера России и объединения вокруг него северных регионов. В результате поморская идея стала идеологией регионального общественно-политического движения, противопоставляющего себя федеральному центру под лозунгом создания «Поморской республики». С начала девяностых на первом этапе в официальное и публичное пользование для топонима Архангельской области было введено не имеющее четких географических границ понятие «Поморье». В XVI–XIX веках в местном употреблении Поморьем именовался локальный
