издалека. При сравнении церкви и секты сразу ясно, что церковь – явление более устойчивое, долго живущее и, что важно, связанное с определенным географическим пространством, страной и народом. Не всегда границы церкви и страны или народа совпадают, но все равно некая принципиальная координация имеется. Так, не все русские – православные, но раньше о русских говорили «православный народ», и сейчас православие считается духовной основой народа. Поляки и итальянцы, как правило, католики, немцы – протестанты или лютеране и т. д. Иначе говоря, предполагается, что все, родившиеся в какой-то стране и принадлежащие к ее народу и культуре, принадлежат и к церкви, которая «хранит» эту страну. Для секты это не характерно. Хотя есть секты, распространенные или влиятельные только в какой-то отдельной стране (мормоны, например), в принципе секты не связаны с какой-то страной и ее народом внутренне и изначально.
Получается так, что членом какой-то церкви человек оказывается не по собственному желанию, а по факту рождения, тогда как секту человек выбирает и вступает в нее по собственной воле (конечно, с согласия других членов). Вебер пишет в статье «Протестантские секты и дух капитализма»: «Членство в секте – в противоположность членству в церкви, «в лоне» которой человек рождается, и которая, как представляется, дарует благодать равно и добрым и злым – предполагает этическую и, более того, социально-этическую проверку личности. Поэтому «церковь» представляет собой учреждение, управляющее благодатью, наподобие наследственного фонда, распоряжающегося религиозными благами, приписанность к этому учреждению (по идее!) обязательна и никак не характеризует качеств самого приписанного, тогда как «секта», наоборот, представляет собой добровольное объединение исключительно (по идее) религиозно-этически развитых индивидов, куда вступают по желанию, если, конечно, проходят религиозное испытание, которому также добровольно себя подвергают»[88].
Если сказать проще, главное различие состоит в том, что членом церкви человек рождается (как он рождается, например, гражданином государства, и церковь «ведает» этим человеком, как «ведает» им государство как учреждение), а членом секты – становится в силу своего выбора и этических качеств. И это принципиальное и самое главное различие. «Характер исповедания веры сегодня почти не имеет значения, – писал Вебер, имея в виду секты в Америке в начале XX века. – Будь это масонство, христианская наука, адвентизм, квакерство или что-то еще – все равно. Главное – принятие через «баллотировку» по результатам экзамена и этической проверки на предмет наличия добродетелей, свойственных мирской аскезе протестантизма и позволяющих ожидать соответствующего поведения»[89]. Таким образом, к церкви «приписаны» все: добрые и злые, честные и лживые, справедливые и несправедливые. Всем церковь дарует прощение и спасение. Секта же, напротив, – объединение избранных, которые не допускают в свой круг кого угодно, без разбора. А это означает еще и существование у сект социальной и политической роли. Вебер в других местах сравнивает функцию сект в Америке с функцией клубов элиты. Вступление в секту по результатам пристального изучения кандидата и баллотировки равносильно повышению статуса, а исключение по причине нарушения этических кодексов равносильно статусной деградации.
Цитированная статья Вебера написана по результатам его ознакомления с деятельностью протестантских сект в Америке. Многое здесь характерно только для Америки. Однако в религиоведческих работах Вебера, где он обращается к другим странам, конфессиям, историческим эпохам, четко прослеживается то же самое понимание природы и функций сект: (1) противоположность церкви и секты как противоположность формального учреждения и добровольного объединения индивидов, (2) высокая социальная и политическая значимость сект как добровольных объединений, (3) крайне важная роль сект как орудия обретения индивидами социальной идентичности.
Перейдем теперь к так называемым тоталитарным сектам. Применительно к ним последняя характеристика является, может быть, самой важной.
Само понятие «тоталитарная секта» ввел, как считается, российский богослов и церковный историк А. Л. Дворкин, ставший у нас, пожалуй, главным «спикером» в области антисектантского движения. Он же дает в своей книге «Сектоведение» и определение тоталитарных сект. Для него тоталитарные секты – это «особые авторитарные организации, лидеры которых, стремясь к власти над своими последователями и к их эксплуатации, скрывают свои намерения под религиозными, политико-религиозными, психотерапевтическими, оздоровительными, образовательными, научно-познавательными, культурологическими и иными масками[90].
Конечно, главная задача для А. Л. Дворкина – не научное описание «тоталитарных сект», а борьба с ними. Но все равно, в определениях следует быть аккуратнее. Вдумаемся в суть приведенной дефиниции: тоталитарные секты – это «…организации, лидеры которых, стремясь к власти., скрывают свои намерения под… масками». Под такое определение подпадает гигантское количество организаций религиозного, политического, психотерапевтического, оздоровительного, образовательного, научно-познавательного, культурологического и любого иного характера, не имеющих никакого отношения ни к тоталитарным сектам, ни к сектам вообще. Кроме того, кто должен определять, что лидеры скрывают свои намерения под масками? Выходит, что для того, чтобы назвать какую-то организацию тоталитарной сектой, мы должны предварительно сорвать, так сказать, маску с ее лидера. Иначе она под это определение не подойдет, а будет считаться организацией познавательной, терапевтической и т. д. Кстати, какое отношение определяемые таким образом организации имеют к сектам? Сам Дворкин, как мы видим, называет тоталитарные секты сектами, но почему эти «особые организации» – секты, не объясняет. Как явствует из определения, приведенного в книге «Сектоведение» страницей выше, секта для него – это «закрытая религиозная группа, противопоставляющая себя основной культурообразующей религиозной общине (или основным общинам) страны или региона»[91]. Не будем судить, достаточно ли точно это определение секты, исчерпывает ли оно содержание этого понятия – ясно одно: понимание автором тоталитарной секты никак не связано с пониманием секты как таковой.
Далее, тоталитарные секты, по мнению Дворкина, прибегают к обману, умолчаниям и навязчивой пропаганде для привлечения новых членов, используют цензуру информации, поступающей к их членам, прибегают и к другим неэтичным способам контроля над личностью, к психологическому давлению, запугиванию и прочим формам удержания членов в организации. Таким образом, отмечает Дворкин, тоталитарные секты нарушают право человека на свободный информированный выбор мировоззрения и образа жизни. Представляется, что автор несколько сгущает краски и рисует некий искусственный образ группы, в деятельности которой сочетаются все худшие черты информационно-коммуникативной среды современного общества. Как будет показано далее, последний упрек можно обратить в определенной степени к тем, кто борется с тоталитарными сектами.
Толстая книга Дворкина содержит богатый фактический материал, но в концептуальном отношении она ниже всякой критики. Понять, в чем состоит сущность тоталитарных сект, из нее невозможно. Ведь все приведенные выше характеристики относятся к тоталитарным сектам не в первую очередь. Обман (в определенной степени) и умолчание, так же как и «навязчивость» – это черты любой пропаганды, в том числе государственной, а также – и в первую очередь
