сообщений массмедиа, вообще говоря, очевидна, как и близкое по смыслу утверждение: «богатые становятся все богаче, а бедные – все беднее», поскольку хорошо известно, что «бедность воспроизводит самое себя» в значительной степени из-за низкого уровня образования, то есть дефицита знаний. Однако авторы гипотезы не ограничились этой банальной констатацией, выявив два основных аспекта разрыва: первый касается всеобщего распределения информации в обществе между социальными слоями, второй относится к определенным темам, относительно которых одни информированы больше, чем другие. Что касается первого обстоятельства, обусловленного фундаментальными социальными неравенствами, то их медиа как таковые изменить не только не могут, но даже способствуют их усилению, поскольку имеющие лучшие стартовые позиции – интеллектуальные и ресурсные – получают в силу этого более полную информацию. Что же касается второго, то здесь, считают авторы, медиа в состоянии «открывать» или «закрывать» разрывы путем широкого обсуждения проблем и выявления их причин. В более поздней работе авторы теории «разрыва в знаниях» особо подчеркивали роль медиа в закрытии разрывов в информации, касающихся небольших сообществ (комьюнити), особенно в конфликтных ситуациях, где медиа могут играть роль информатора и посредника; другими словами, в ситуациях повседневности масс-медиа могут способствовать сокращению информационного разрыва.
Но все равно главное – это проблема удовлетворения «информационных потребностей» различных социальных групп в связи с распределением социальной и экономической власти в обществе, то есть фактически с тем же разделением на «информационно-богатых» и «информационно-бедных». Как уже сказано выше, в соответствии с теорией информационного разрыва тенденция выглядит не слишком обнадеживающей – новые информационные компьютерные технологии способствуют усилению разрыва между информационно-богатыми и информационно-бедными: люди, которые уже информационно богаты в силу наличия хороших навыков информационного поиска и высоких ресурсов, будут все более отрываться от информационно-бедных слоев. Правда, прослеживается еще и некоторые альтернативные тенденции. Так, не везде однозначно направление развития имущих групп. Можно напомнить об отмеченной Больцем тенденции потери «староевропейцами» (их можно было бы еще назвать «старыми богатыми») статуса «информационно-богатых». Но это, возможно, характерно только для Европы и является элементом утраты ею ведущих позиций и во многих прочих отношениях. В целом же практика тридцати с лишним лет развития «компьютерной революции» подтверждает тенденции, так выразительно подчеркнутые Больцем.
Мы уделили такое внимание вопросу новых когнитивных стратификаций, чтобы показать, что даже в новейших условиях не просто индустриальных, но и информационных технологий зиммелевское понимание моды как процесса статусной реидентификации по-прежнему актуально.
Субкультуры
Надо обратить внимание на еще одну важную особенность современной моды, отличающую ее, как представляется, от того, что было характерно для времени Зиммеля: современная мода в значительной степени ориентируется не на «высший класс», как бы он ни понимался. Ориентиром в моде могут становиться и часто становятся (1) элементы культуры «низших» классов, (2) стилистические особенности жизни некоторых профессиональных групп (военные, спецслужбы), (3) элементы культуры фанатов музыкальных групп или стилей (хеви метал), или даже вообще фанатов (футбольных, например), (4) культура национальных меньшинств, (5) культура возрастных групп, как правило, речь идет о молодежной субкультуре, (6) образ жизни маргинальных асоциальных групп – криминал, бродяги (бомжи), наркоманы и т. д. Это весьма неполный перечень, но здесь важна не полнота информации, а общее представление о возможных ориентирах моды. Усваиваются и становятся предметом подражания стиль одежды (джинсы, особенно с заплатами, дырами и т. д., камуфляжные штаны и куртки, косынки и хиджабы), аксессуары (цепи, гаджеты, религиозные символы, оружие), пищевые предпочтения, формы поведения, поведенческие и речевые ритуалы, обязательно специфический жаргон. В нынешнем социокультурном дискурсе все эти перечисленные выше группы категоризируются как субкультуры.
Субкультуры, в самом широком смысле, – это группы, имеющие настолько специфические ценности, модели поведения, вещный мир, язык, что этим они отличаются от других индивидов и групп в составе общей, или объемлющей культуры.
Надо очень четко отличать субкультурный модус существования индивида как субкультурной идентичности от субкультуры как моды. В первом случае субкультурная жизнь переживается непосредственно и всерьез как единственная собственная жизнь, во втором случае результатом подражания становится усвоение отдельных, чаще всего изолированных элементов стиля и образа жизни субкультурных групп (скажем, элементы языка криминальной субкультуры, рваные джинсы, вегетарианство, молодежные платья зрелых дам и т. д.). Субкультурная жизнь для тех, кто живет ею всерьез, как правило, достаточно дешева, ее специфика самовоспроизводится в замкнутой сети внутригрупповых взаимодействий в субкультурной группе. Во втором случае (субкультура как мода) субкультурная жизнь может быть достаточно дорогой, поскольку ее атрибуты формируются путем стилизации оригинальной субкультуры, ее эстетизации и адаптации к возможному потребителю. Поэтому субкультуре как моде не свойственна непосредственность, наоборот, она опосредована усилиями представителей «креативного класса» (дизайнеры, литераторы) и является в большей степени коммерческим продуктом. В этом смысле она преходяща. Но в то же время она не отделена непреодолимой пропастью от субкультурной жизни «всерьез». Наоборот, можно сказать, что субкультура как мода может представлять собой мостик к субкультурной жизни всерьез. Но об этом было в разделе, посвященном инструментам меньшинств, прежде всего «инсценированию». Здесь же важно отметить, что, усваивая элементы субкультуры как моду, потребители отнюдь не ориентируются, как предполагал Зиммель, на высшие классы. Наоборот, они ориентируются на образцы, свойственные группам, находящимся ниже них на шкале престижа. Очевидно, следует согласиться с оценкой Ю. Каубе, который считает, что в таких случаях человек, который перенимает новые для себя, модные вещи, способы поведения и т. д., делает это не потому, что хочет быть похожим на низшие сословия, а потому, что хочет быть непохожим на самого себя[83]. Он просто хочет быть другим: хочет быть моложе, «круче», «маргинальнее», чем он есть. Здесь мода способствует обретению новой идентичности, что, как я старался показать в предыдущем разделе, есть одно из главных устремлений человека модерна.
Выявились три момента, по которым может корректироваться зиммелевская концепция моды. Первое: в реальном круговороте моды имеются не только зиммелевские «высшие» и «низшие» классы или сословия (причем последние подражают первым), но и средний, или «креативный» класс, который, собственно, и формирует содержание моды, указывает ее направление и тенденции. Высший класс остается в этом случае классом в себе. Низшие классы усваивают не его образ жизни, а представление креативного класса о его образе жизни.
Второе: в условиях господства модной индустрии, а также информатизации общества, что ведет к коренным изменениям в социальной структуре, уже не традиционное соотношение «высших» – «низших» классов играет решающую роль в процессах моды, но наличие когнитивных классов, то есть групп, обладающих разным доступом к знаниям. Это обусловливает в значительной степени иной характер модных вещей и идей, как и процессов модного подражания и усвоения. Подробнее об этом
