Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 113
Суть официальной политической линии советского руководства оставалась неизменной и в 1987 г., и в первой половине 1988 г. Менялись лишь интонации и акценты, хотя в ту эпоху это было отнюдь не маловажно. В марте 1988 г. МИД СССР обратился с заявлением к «руководству» Претории (не к «режиму»!). В нем впервые говорилось о единой Южной Африке и об усилиях всех южноафриканцев. Осуждение апартхейда осталось неизменным, но призыва свергнуть его вооруженным путем не было. Наоборот, руководству Претории предлагалось выработать новое мышление, чтобы самому избавиться от этой системы: «Руководству Претории пора осознать, что будущее Южной Африки – не в подавлении борьбы ее народа против системы апартеида, но в окончании репрессий и в переходе к такому образу мышления, который положит конец позору апартеида и объединит усилия всех южноафриканцев в интересах создания единого, демократического, нерасового государства. Апартеид обречен, и его не спасут ни новая волна террора и репрессий, ни продолжение оккупации Намибии, ни акции вооруженной агрессии против „прифронтовых“ африканских государств. Опора на силу и терроризм, на подавление прав и свобод народов показывает не силу режима, но его слабость, банкротство и аморальность» [948] .
Более значимое смещение акцентов началось после эпохальной XIX партийной конференции КПСС, прошедшей в июне 1988 г., по сути дела покончившей с монополией партии на власть в стране. Говорилось на конференции и о том, что в ядерную эпоху общественные системы становятся взаимозависимыми и что поэтому необходимы новые подходы к международным отношениям, в частности, замена классовых ценностей на общечеловеческие.
В июне 1988 г. в журнале «Мировая экономика и международные отношения», бывшем в это время маяком перестройки, была опубликована статья ответственного работника МИД, в которой говорилось: «Нам нужен такой подход к развивающимся странам, который был бы в значительной степени деидеологизирован и который признавал бы как уникальность происходящих там процессов, так и их независимость от соревнования между двумя социально-экономическими системами…» [949]
Мирное урегулирование ангольского конфликта в конце 1988 г. привело и к изменению отношения к вооруженной борьбе АНК. В апреле 1989 г. в интервью южноафриканской газете «Cape Times» заведующий Южно-Африканским сектором МИД СССР говорил: «Мы предпочитаем политическое урегулирование в Южной Африке и хотим окончания апартеида политическими средствами… Любое решение военными методами будет кратковременным. Мы не хотим делать акцент на расширение вооруженной борьбы. Южная Африка не должна быть разрушена. С правительством [ЮАР. – А. Д., И. Ф. ] надо говорить не только угрозами и битьем кулаком по столу. Нужен диалог» [950] .
Так же высказывался и А. Ю. Урнов, заместитель заведующего Международным отделом ЦК: «Мы против эскалации вооруженной борьбы и растущей нестабильности, поскольку она наносит ущерб всем: и белым и черным. Поэтому мы за мирный, упорядоченный процесс. Наша цель в Южной Африке – организованная передача власти. Взрыв в Южной Африке совершенно нежелателен. Мы полностью за политическое урегулирование» [951] .
Но поддержка политического урегулирования в ЮАР советскими ведомствами, ответственными за формирование внешней политики страны, не означала отказа от поддержки ими вооруженной борьбы АНК. Наоборот, как уже упоминалось, в эти последние годы существования СССР масштабы подготовки кадров Умконто в нашей стране резко взросли.
Продолжались и поставки оружия Умконто. После I Съезда народных депутатов, состоявшегося в мае 1989 г., решения о таких поставках принимало уже правительство, а не партия, а оно в те годы смотрело на них менее благожелательно. Это коснулось и поставок для АНК. И все же Умконто получало советское оружие и в 1989-м, и в 1990 гг. Шубин пишет, что по подсчетам советских специалистов к этому времени у АНК было достаточно оружия для ведения «партизанских действий по меньшей мере в течение года» [952] .
Операция «Вула», в подготовке и проведении которой СССР принимал самое активное участие, проходила в это же время. Ее сеть действовала в ЮАР подпольно уже после объявления де Клерком отмены на запрет АНК, ЮАКП и других политических организаций. Все это свидетельствовало не только о том, что руководство АНК не верило в искренность намерений правительства Ф. В. де Клерка изменить курс страны и собиралось продолжать вооруженную борьбу, но и о том, как представляло себе советское руководство даже в горбачевские времена будущее ЮАР.
Эту кажущуюся непоследовательность советской политики по отношению к ЮАР в конце 1980-х годов политологи и на Западе, и в самой ЮАР объясняли столкновениями разных политических интересов и групп, противопоставляя «прогрессивную» позицию МИД по этому вопросу «консерваторам» из ЦК КПСС. Нестыковки в позициях этих организаций, вернее отдельных их представителей, в переходную эпоху в ситуации быстро менявшегося политического климата действительно были, и чем ближе к распаду СССР, тем ощутимее они становились.
Но в большой мере двойственность тогдашней советской политики была осознанной и целенаправленной. Стоит еще раз вспомнить «обстоятельную записку», направленную, по словам советского дипломата С. Я. Синицына, Министерством иностранных дел в ЦК КПСС в 1981 г. Она содержала предложение «при сохранении принципиальной линии в вопросах борьбы с апартеидом, поддержки АНК и соблюдения принятых ООН санкций против ЮАР, расширить круг контактов с ЮАР – с деловыми, научными и культурными кругами этой экономически развитой страны, выступающими против апартеида, не чураясь и возможных контактов с представителями правительства ЮАР, в том числе в ООН, при соблюдении осмотрительности и с учетом всей деликатности вопроса». «Эта записка, – писал Синицын, – согласованная с другими заинтересованными ведомствами [953] и Международным отделом ЦК, была утверждена и определила нашу практическую работу по ЮАР на последующие годы» [954] .
Так что противопоставление позиций ЦК КПСС и МИД в перестроечные годы было необоснованным. До конца 80-х годов именно ЦК во многих случаях выступал инициатором сдвигов в советской политике по отношению к ЮАР и всегда принимал соответствующие решения.
В июне 1985 г. Международный отдел ЦК КПСС провел два совещания с участием представителей общественных организаций и прессы, результатом которых стали практические шаги по установлению контактов с легальной оппозицией апартхейду. В том же году ЦК принял специальное решение об усилении антирасистской пропаганды, очевидно, среди белого населения ЮАР, так как одним из пунктов решения было открытие преподавания языка африкаанс в МГУ. С этого времени начались визиты южноафриканцев – не членов АНК – в Москву. Происходили они с ведома и одобрения руководства АНК: работники ЦК всегда согласовывали с ним кандидатуры гостей. По их просьбе АНК составил даже список тех организаций и групп, представителей которых они рекомендовали для посещения Москвы. Среди них были, конечно, ОДФ и организации Черного самосознания, но были и студенты Стелленбошского университета [955] .
Одной из целей новой тактики была помощь АНК в создании народного фронта в ЮАР. Она была направлена на объединение всех элементов южноафриканского общества, противостоявших апартхейду: как белых, так и черных, как радикалов, так и либералов, как религиозных лидеров, так и представителей большого бизнеса, как представителей парламентской оппозиции, так и тех кругов в правящей партии, которые считали, что от апартхейда надо отходить. Выявление разногласий в африканерской среде было частью этой линии [956] .
Филип Нел писал, что советская пропаганда по отношению к ЮАР стала в конце 1980-х годов менее агрессивной и что это явилось результатом осознанного решения «разбить непримиримость белых» [957] . В какой-то мере он был недалек от истины: официальное решение работать с белым населением ЮАР для ослабления политической опоры апартхейда действительно было принято, и, возможно, не случайно первые шаги в этом направлении были сделаны практически сразу после того, как АНК перешел к тактике народной войны. Но это решение было вызвано отнюдь не только тактическими соображениями, т. е. стремлением разбить единство белого лагеря, чтобы облегчить победу АНК. На ситуационном анализе, организованном Международным отделом ЦК 27–28 июня 1989 г. при участии представителей МИД, КГБ и общественности, говорилось, среди прочего, что расширение контактов с разными кругами южноафриканского общества отвечает интересам СССР и в смысле получения более разносторонней информации о происходящих в ЮАР событиях, и в смысле установления официальных отношений с этой страной в будущем, после ликвидации апартхейда [958] .
Кстати сказать, тот факт, что и ЦК, и МИД стали чаще привлекать ученых к обсуждению советской политики на Юге Африки, был сам по себе признаком перемен. Сначала это делалось неофициально. Как пишет А. Л. Адамишин, это было тогда модно. Он особо упоминает в этой связи свои встречи с А. Б. Давидсоном. В конце 1987 г. необходимость таких консультаций была упомянута на коллегии МИД [959] . Ситуационные анализы с приглашением ученых и журналистов и свободной дискуссией, проводившиеся в конце 1980-х годов и в МИД, и в ЦК, были совершенно в новинку.
Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 113
