побежден, не заслуживает называться народом.
– И кто одержал над ними победу?
– Римляне.
– А какое у них было национальное блюдо?
– Тушеный картофель со шкварками, также известный как картофель револьконас.
Слова о еде возбуждают во мне чувство голода, хотя, честно признаться, я понятия не имею, что это за картофель такой.
– О каком веке идет речь?
– О V веке до нашей эры, так что сейчас мы мчимся в доисторическую эпоху на машине XXI века.
– Но как в первобытном обществе могли есть картофель, если его родиной является Америка?
– Бога ради, я знаю, что картофель завезли в Европу много веков спустя, но я не могу представить, чтобы веттоны ели что-то другое. Не порть историю своим занудством.
– Не очень-то любезно с твоей стороны. Они были счастливым народом?
– Абсолютно. Все эти народы, о которых слагают легенды, были счастливы и жили в демократических обществах. Они проводили собрания и голосовали поднятием рук, любили охотиться и рыбачить, у них всего было в достатке.
– В то время они уже освоили земледелие и скотоводство?
– Прежде всего они были скотоводами и защищали окружающую среду. Они были лучшими, и нам с тобой предстоит отправиться в самый настоящий крестовый поход, чтобы отвоевать свое место в истории.
– Откуда они пришли?
– Практически наверняка из центральной Европы. Они говорили на кельтских языках и еще на ряде языков, которые не входили в группу кельтских, но являлись частью индоевропейской языковой семьи. Устраивайся поудобнее, Хуанхо: V век до нашей эры – наш следующий пункт назначения.
И мы едем, довольно быстро, поскольку, едва покинув границы Мадрида с его пробками, «Ниссан», словно гепард, мчится в направлении Авилы.
– Они переселялись массово? – поинтересовался я.
– Отнюдь нет, это вовсе не было перемещением больших групп населения: пришли военные элиты и взяли под контроль новую территорию, чтобы сформировать аристократию. Классно быть кельтом, правда?
– Не знаю.
– Что касается такого анахронизма, как картофель, благодаря которому ты чуть не испортил мне день, хочу напомнить, что в«Легенде о Хуане де Альсате», моем любимом произведении Пио Барохи[21], баски едят кукурузу еще до того, как ее завезли к нам из Америки. Бароха объясняет это тем, что не представляет своих предков поедающими пшено, словно какие-нибудь канарцы. Так вот, они ели кукурузу. Много. Очень много.
– И аналогичным образом веттоны ели картофель еще до того, как о нем узнали в Европе?
– Точно. Никто не идеален. Пейзаж, ожидающий тебя по приезде в Веттонию, ни капли не отличается от того, который каждый день лицезрели веттоны. С тех пор ничего не изменилось.
– Что еще важно знать, помимо того, что это был счастливый, веселый и уверенный в себе народ, ни в чем не испытывавший нужды?
– Что они умирали от голода, – как видишь, одно не исключает другого. Вдобавок, это были те еще мерзавцы: они грабили своих соседей, но не имели для этого никаких личных мотивов.
– Они делали это ради обогащения.
– Характерно для того времени. Занимали гористую местность, с долинами, но не пригодную для ведения сельского хозяйства: много камней, много костей, так что плугу негде было пройтись.
– У них были пастбища.
– Пастбища для скота, конечно, были. Время от времени эти самые веттоны и их дружки лузитаны появлялись то на берегах Дуэро, то на берегах Тахо и отнимали зерно у добрых людей, которые там жили. Брали все, что попадалось под руку, пытаясь таким образом пережить времена дефицита и сгладить существующие социальные противоречия.
– А что еще у них было?
– Свиньи; коровы и свиньи в основном. Скот – это накапливаемый ресурс, а появление накапливаемого капитала ведет к социальному расслоению. Появляются бедняки и богачи. В клановой системе, подобной этой, есть те, у кого мало имущества, и те, у кого его много. Так что наиболее бедные слои населения периодически вынуждены были совершать набеги…
– …с целью грабежа.
– …пополнения продовольствия. Как викинги. Чему, понятное дело, окрестные племена были не сильно рады и попросили помощи у римлян, когда те прибыли на их земли.
– Значит, римляне были «Великолепной семеркой»?
– В некотором роде, но взымать с местных жителей налоги они, конечно же, не забывали.
– Какую религию исповедовали веттоны?
– Про это мы ничего не знаем, но известно, что главным богом у кельтов был Луг. Существованием многих топонимов мы обязаны именно Лугу.
– Скажем, Луго? – рискую предположить я.
– Да, к примеру. Луг подобен Тору в германской мифологии.
– Смотри, коровы, – говорю я, указывая на группу пасущихся животных справа от нас.
– Это черная авильская корова. В этой местности жили карпетаны – им даже воды не досталось.
– Карпетаны и веттоны. От этих племен и получила свое название Кордильера Карпетоветоника?
– Точно. Думаю, ты уже вполне ориентируешься.
– Не знаю, нравится ли мне этот ландшафт.
– Ландшафт является главным документальным свидетельством, помогающим понять ход исторических процессов. География определяет все, – это основа основ. Бухты, горные перевалы… Все это география. Начнем с того, что она определяет, как будет расселяться население. География – виновница низкой заселенности Испании. Однако есть два символа храбрости и благородства веттонского народа.
– Картофель, – заключаю я.
– И веррако. Картофель и веррако (скульптуры животных из камня).
– Быки в Гисандо?
– К примеру. В местах, где находили веррако, раньше были поселения веттонов.
– Почему тебе так нравятся веттоны?
– Мне много кто нравится, – сегодня это веттоны.
Мы оставили «Ниссан» посреди поля и продолжаем подниматься пешком вверх по горному склону. На улице суровые три градуса. За спиной у нас осталась долина Валье-де-Амблес, удивительная низменность, приютившая в своих краях реку Адаха. Это означает, что мы находимся в самом сердце провинции Авила. Ложе долины, широкое и ровное, вызывает у посетителя ощущение гармонии, словно прохладный (холодный, если быть точнее) утренний ветерок кружит невидимые частицы дурмана, притупляющего скорбь и боль жизни.
– Замечательная все-таки идея – сбежать из школы! – восклицаю я, охваченный эйфорией, не характерной для людей с моим темпераментом.
Палеонтолог кивает головой в знак согласия, очнувшись от собственных мыслей; признаться, я даже не заметил, как мой знакомый задумался. Когда Арсуага впадает в такое отрешенное состояние, его лицо приобретает ностальгическое выражение, очень близкое к меланхолическому. Он ничего не говорит, но я уверен, что в мозгу
