те два камня, – говорит он. – Теперь меня мучает мысль о том, что из-за нас две души остались в чистилище. Давай вернемся.
Перспектива потерять из виду городище, ставшее для меня жизненно важным ориентиром, приводит меня в ужас, поэтому у нас завязывается небольшой разговор, в ходе которого мне удается убедить его, что он попал под действие суеверия.
– Ты прав, – заключает он. И добавляет, взглянув на часы:
– Кроме того, нам нужно подняться в Улаку, а мы и так уже задержались.
Подъем в поселение в Улаке оказывается одновременно бодрящим и тяжелым из-за очень крутого склона, и я даже пару раз спотыкаюсь и при падении обдираю ладони и колени, однако Арсуага этого не замечает. Ну или делает вид, что не замечает. Воздух прогревается (температура поднялась на четыре градуса, если верить приложению в моем мобильном телефоне), и я начинаю потеть от физической нагрузки, но, если снять куртку, ветерок продувает свитер и холодит мокрую от пота кожу, поэтому я без конца то одеваюсь, то раздеваюсь, и так до тех пор, пока мы не достигаем вершины горы, – я в нескольких метрах позади палеонтолога, который ждет меня, слегка запыхавшись.
– Взгляни на долину отсюда, – говорит он, – только посмотри, как прекрасна Сьерра-де-Авила. По другую сторону этой горной цепи раскинулись злаковые поля, орошаемые рекой Дуэро.
Я смотрю на долину, и это, правда, вымышленное место: кажется, будто мы попали на одно из полотен гиперреалистов (отсюда и его фантастический характер), написанное голландским пейзажистом XVII века. Интересно, почему мы обречены проживать лучшие моменты жизни так, будто они совершенно нереальны?
Сейчас утро, двадцать минут одиннадцатого, и мы входим в городище через те же открытые ворота в стене, что и наши предки-веттоны. Фактически мы идем дорогой, протоптанной их сандалиями (носили ли их веттоны, мне предстоит выяснить).
– Городище, – говорит палеонтолог, – это мистическое место, достичь которого нельзя, но мы выбрали кратчайший путь через реальный мир, и вот мы здесь. Еще вчера кто бы тебе это сказал?
Отдышавшись, мы блуждаем по тем сооружениям, которые теперь стали нашим жилищем.
– А улицы уже были? – спрашиваю я.
– Нет, то там, то тут стояли хижины. Обрати внимание на этот зеленый лишайник.
Я наклоняюсь над гранитным камнем в форме черепа.
– ЭтоRhizocarpon geographicum, или Ризокарпон географический, а называется он так, потому что внешне напоминает карту.
– И правда! – изумленно восклицаю я. – Возможно, в каком-то измерении нашей Вселенной существуют страны, которые изображены на этих картах.
– Вполне может быть.
– А что же стало с храбрым и благородным народом веттонов?
– Их романизировали, завоевали, они исчезли, не знаю. Рим уничтожил синтаксис клана, чтобы осветить синтаксис города. Что лучше по-твоему: быть частью клана или частью города?
– У каждого варианта есть свои преимущества, – говорю я, не высказывая определенного мнения.
– Гражданство, – отвечает он, – это круто, потому что ты начинаешь быть самим собой. В клане, как в муравейнике, индивид – равно группа. Римляне создали государство. Государство строит дороги, гарантирует тебе безопасность и свободу личности. Ортега говорил, что цивилизация основывается на том, чтобы взять поселение и образовать в его центре пространство – площадь, агору. Агора – это общественное пространство посреди городской застройки, здесь зарождается мысль, коммуникация, политика, рыночные отношения, экономика. Агора отрицает природу, концепцию сельского поселения. Первое, на что следует обратить внимание, говоря о любой культуре, – публичные пространства. Их наличие указывает на формирование цивилизации в современном понимании этого слова; в противном случае, это социальная группа.
В двенадцать часов мы все еще бесцельно бродим в границах городских стен Кастро де Улака. Мы одни и немного взбудоражены, как будто приняли какое-то галлюциногенное вещество или, на худой конец, пару таблеток ибупрофена. Ветер на такой высоте сбивает с ног и ревет, словно хочет прогнать нас. Внезапно рядом со стеной мы натыкаемся на каменную лестницу, ведущую к архитектурному ансамблю из гранита, одновременно простому и замысловатому, – месту, где в доисторические времена совершались жертвоприношения.
– Учти, мы сейчас находимся во втором веке до нашей эры, – говорит Арсуага. – По этим бороздам, – добавляет он, указывая на трещины в камне, – бежала кровь жертвенных животных. Вспомни бога Луга.
– Я помню.
– Это божество древнее, доисторическое, одно из тех, что требует от людей только почтения и жертв. Ты знаешь, когда появляется этот «щепетильный» бог, с пристрастием оценивающий твои поступки, карающий тебя за прелюбодеяние, следящий за тем, что ты думаешь, ведь и в мыслях можно согрешить?
– Когда?
– Объясню в машине по дороге домой. А теперь давай спускаться, съедим по порции картофеля револьконас в знак уважения к нашим предкам.
По пути вниз я пару раз спотыкаюсь ровно на тех же местах, где падал при подъеме. Но я иду бодро и уверенно, подобно голодному веттону, помышляющему об ожидающей его пище.
– Если бы мы основали Веттонию заново, – спрашиваю я палеонтолога, – за счет чего бы мы жили?
– За счет дотаций, конечно, за счет чего же еще?
Мы обедаем в Солосанчо, в небольшом населенном пункте, расположившемся в долине, где заказываем, само собой, картофель револьконас. Я храню молчание, дабы не нагнетать атмосферу, но я жестоко разочарован: нам подают картофельное пюре с паприкой и чесноком. Скажу лишь, что как национальное блюдо по своей сложности картофель явно уступает валенсийской паэлье, астурийской фабаде или супу по-галисийски (остановлюсь на трех примерах). По мне, эти веттоны были сущими бесами, бедными и нечистоплотными. Палеонтолог просит владельца бара «Цунами» – так называется заведение (о том, почему оно именно так называется, мы спросить не решаемся) – пожарить и положить нам сверху на картофельное пюре пару яиц, но тот отказывается, объяснив это тем, что подаст их в качестве второго блюда.
В любом случае, благодаря разгулявшемуся после полученных эмоций и прогулки аппетиту, мы едим с большим удовольствием, а между делом Арсуага спрашивает меня, помню ли я о рычагах второго рода. Палеонтолог – назойливый учитель, а я – въедливый ученик. В общем-то, мы друг друга стоим, но иногда я устаю учиться, как и любой другой человек.
– Поясни.
– Представь себе рычаг орехокола. Наши челюсти, если ты заметил, работают по тому же принципу, что и щипцы для колки орехов, – поясняет он, утрированно открывая и закрывая рот.
– Я это обдумаю, – отвечаю я, прежде
