то как коллективная жизнь может быть результатом, скажем, планирования?
– Что значит «жизнь отдельно взятого человека – дело случая»?
– Ну к примеру, я не знаю, когда умру.
– Ты не знаешь, а вот страховые компании – очень даже. Человек как таковой не играет важной роли. Условно, я не знаю, что станет с этим конкретным муравьем, но могу подробно рассказать тебе, как развивается муравейник. История – это не череда непременно увязанных друг с другом событий.
– Значит, история имеет логическое обоснование? У нее есть какое-то направление?
– В ней есть закономерности. И сегодня я тороплюсь, так что до дома не повезу. Высажу тебя здесь, поезжай на метро или возьми такси, как хочешь.
Я отмечаю про себя, что мы только что въехали в Мадрид, и задаюсь вопросом, попросил ли он меня только что выйти из машины или просто послал куда подальше. У палеонтолога случаются приступы меланхолии, которые он пытается скрывать, иногда иронизируя, иногда впадая в скверное настроение.
Мне кажется, его возмущает мысль об абсурдности жизни.
Той ночью, в три часа, я проснулся весь в поту, с приступом панической атаки. Две души, брошенные нами в чистилище, явились мне во сне. Несмотря на поздний час, я отправился в гостиную и написал палеонтологу сообщение: «Я не могу уснуть, все думаю о тех душах в чистилище».
К своему немалому удивлению вскоре я получил ответ: «Я тоже. Надо съездить туда еще раз».
Глава восьмая
Часовщика не существует
– Сегодня, – говорит Арсуага, – пес – хозяин в доме, хотя многие люди кастрируют своих питомцев. Это единственный минус в жизни домашнего животного.
– Но быть кастрированным, не зная, что ты кастрирован, должно быть круто, не находишь? – подкалываю его я.
В последнюю субботу апреля, в полдень мы с палеонтологом договорились встретиться в выставочном центре «Фериа де Мадрид», где как раз проходит выставка домашних животных. Туда в сопровождении хозяев съезжаются питомцы всех мастей и пород. Гвоздем программы является собака, само собой, но тут есть и попугаи, и кошки, и рептилии, и мыши, и шиншиллы, и кролики… Происходящее напоминает повествование о Ноевом ковчеге, а точнее те его сцены, что разворачивались непосредственно перед закрытием дверей и началом потопа. Люди и звери ходят из стороны в сторону, словно в поисках наиболее удобного места для переправы. Паника, тревога или эйфория в голосах различных животных сливается с человеческими голосами, достигая высокой крыши павильона, о которую они ударяются и возвращаются, чтобы пронестись над нашими головами в виде снопа децибел. Признаться, что-либо понять в такой обстановке нелегко.
– Ты что-то сказал? – спрашивает палеонтолог практически криком.
– Я говорю, что, наверное, здорово быть кастрированным и не осознавать этого.
В этот момент я взвизгнул так громко, что стоявшая неподалеку дама с испуганным пекинесом на руках проводила меня любопытным взглядом, какой появляется на лицах посетителей, наблюдающих за чужими питомцами.
– Почему? – спрашивает Арсуага, не замечая даму.
– Дружище, да потому что это снимает с тебя кучу забот. Бунюэль[25] в своих воспоминаниях рассказывал, что самое лучшее, что он открыл для себя в старости, – это снижение сексуального желания.
– Да?
– Он говорил, что в молодости, приезжая для съемок фильма в какой-нибудь новый город, первым делом прикидывал, с кем он сможет развлечься грядущей ночью, и это вызывало у него сильный стресс.
– Не знал такого про Бунюэля, но, так или иначе, кастрация не является естественным процессом.
– Есть куча вещей, естественных для нас и при этом заставляющих нас страдать, – отвечаю я, скорее всего, самому себе, как подсказывает мне опыт общения с Арсуагой.
Мы пересекаем выставочный центр, натыкаясь на всевозможные виды прямоходящих, четвероногих, пернатых, млекопитающих, яйцеживородящих… Единственные, у кого нет ни питомца, ни хозяина, – это мы. Полагаю, выглядим мы крайне странно.
– Если нас спросят, что мы здесь делаем, – предлагаю я Арсуаге, – мы скажем, что я твой питомец.
Палеонтолог погружен в поиски какой-то двери; наконец он ее находит, и мы оказываемся в огромном помещении, где находятся только собаки. Вавилонская башня сводится к единому языку, языку лая, разнообразие которого поражает. Здесь есть собаки всех размеров, цветов, пород, всех социальных классов. Я говорю:
– Этот шум вокруг, должно быть, очень им мешает, ведь у собак отличный слух, не так ли?
– У них хороший слух, но лучше всего у них развито обоняние.
– Значит, у них преобладает нюх?
– Не то чтобы он преобладал, просто в их мозгу развита обонятельная система. Их разум, а мы будем называть их внутреннее представление внешнего мира разумом, является обонятельным. У млекопитающих, за некоторыми исключениями, все обстоит именно так. Для них окружающий мир – химия в чистом виде. Молекулы. Мы же, напротив, как и все остальные приматы, видим мир в виде образов. Буквально, воображаем.
(Буквально, воображаем. Красотища! Надо взять на заметку.)
Затем я закрываю глаза в попытке облечь мир в определенную форму, раздув ноздри до предела. Но с точки зрения обоняния я «слеп»: я совершенно не ориентируюсь в пространстве, невзирая на разнообразие запахов, которые способен улавливать мой гипофиз.
– Зрение, – говорю я, – самый обширный орган чувств. И самый обманчивый.
– Главное, понять, что наш мозг визуален, – поясняет Арсуага. – Если человек слепнет, его мозг не меняется, он продолжает все визуализировать. Запиши.
Я записываю: если ты теряешь зрение, твой мозг, несмотря на свою пластичность, остается визуальным. Это значит, что тебе конец.
– Но ведь зрение, – не унимаюсь я, – дает нам менее достоверную информацию, чем обоняние, так?
– Запахи более реальны. Я должен был учесть это. В собаках есть нечто потрясающее: они – самые человечные из всех животных. Более человечные, чем шимпанзе, потому что мы создали их по своему образу и подобию. Мы выступаем для них в роли бога.
– Кроме того, собаки – первые животные, одомашненные людьми, не так ли?
– Да, они сопровождают нас с доисторических времен. Мы – их бог, и, как ни парадоксально, они и в самом деле видят в нас своего бога. Собаки делают то, чего не делают шимпанзе. Для начала, они общаются с нами, мы научили их говорить. Волк, от которого произошли все известные виды собак, не лает, а общается.
– Собаки и правда становятся полноценными членами семьи, – говорю я, вспомнив старый документальный
