ЮРИЙ АЗАРОВ
СОЛЕНГА
РОМАН-ИССЛЕДОВАНИЕ
Россия будущего всегда жила в
мальчиках, только что вышедших из
детства, но сумевших вобрать в себя
и общечеловеческую науку, и чисто
народную Русь.
А. И. ГЕРЦЕН
Я, наверное, так и сдохну в суете. У меня никогда в жизни не было времени, чтобы все спокойно взвесить и обдумать, размышляю я про себя, перебирая разные бумаги. Не было времени для внутреннего покоя, без которого и не мечтай о трезвом анализе. А он так нужен, ибо та материя, с какой я имею дело, — особенная. Это область становления человеческой души.
Тридцать лет прошло, и не было времени! Странно! А так ли это? Может быть, это моя неспособность остановиться, углубиться? Вот и Парфенов письмо прислал. Письмо немножко натянутое: «Уважаемый Владимир Петрович, прошло четверть столетия, как Вы уехали из Соленги. Много событий утекло за это время. Не следует Вам забывать наши края: здесь Вы начали свой трудовой путь, здесь Вы оставили своих первых питомцев, они-то и обратились ко мне с просьбой организовать встречу. Вы их классный руководитель. Многие из них педагоги, отцы и матери… В какое время удобнее для вас? Мы планируем встречу на первую субботу 1983 года…»
Я достал пачку ребячьих писем. Многие написаны еще фиолетовыми чернилами: не было тогда шариковых ручек.
Вспомнился разговор с одним талантливым старым учителем.
— Почему бы вам не написать мемуары? — спросил я.
— Если бы я стал писать мемуары, то непременно проанализировал все свои неудачи.
— А почему именно неудачи?
— Только таким способом можно раскрыть все трудности нашего дела и предостеречь других от возможных ошибок.
Мне понравилась эта мысль. Я тоже хочу рассказать о своих неудачах, о своих промахах, о тех противоречиях, через которые проходит и каждый педагог, и всякий нормальный педагогический коллектив.
Мне в моей педагогической судьбе повезло. Мой первый директор, Михаил Федорович Парфенов, был незаурядным человеком, и конфликт у меня с ним получился особенный. Собственно, как такового вроде бы и не было конфликта. Было что-то иное. Столкновение различных подходов к воспитанию, различных интонаций. Потом я сам анализировал десятки подобных случаев, всякий раз вычленяя «дурную повторяемость», повторяемость без развития, когда схлестывались не только творческие силы, но и иные, основанные на самовлюбленности, фанатизме, радикальном педантизме. Однажды мне довелось наблюдать за беседой двух талантливых педагогов. Каждый из них пел свою песню, не слушая другого. Принцип тетерева на току — вот принцип, которым руководствовались они в общении. И вместе с тем всякий раз, когда в одиночестве оставался талантливый педагог, было до боли обидно. Многим из них удавалось подняться, если здоровье было крепким, если выносливости хватало, а если нет, то приходилось уходить, и от этого страдало наиважнейшее государственное дело — воспитание нового человека.
Я бы назвал свои записки так: «История развития одного жизненного противоречия». Я настаиваю на слове «жизненное», потому что любой конфликт учителя социален по своей природе, ибо непременно захватывает многие стороны человеческих отношений.
1
На станции Соленга железнодорожник сказал, что школа километрах в десяти расположена. Надо ехать на агашке, которая неизвестно еще, будет или нет. Что такое агашка, я узнал через несколько минут, когда подошла неожиданно дрезина.
В моих руках был деревянный чемодан с гирькой-замком и упаковка в мешковине, в ней тоже был мой скарб — одеяло, пишущая машинка, книги и масляные краски: я занимался живописью. Ко мне подошел человек лет тридцати, в гимнастерке, резиновых сапогах, с двустволкой и с корзиной грибов, поверх которых лежал подстреленный рябчик.
— Вам в ДСК? — спросил он.
— Что это? Мне в школу.
— Правильно. Вы — учитель. Попов Владимир Петрович, — утвердительно сказал он. — А меня Иринеем зовут. Я работаю радистом, а в школе веду кружок. Так что мы коллеги.
Лицо у моего коллеги было добродушное, открытое.
Он подхватил мои вещи, и я забрался на платформу агашки.
Я не предполагал тогда, сидя на агашке, что надолго расстаюсь с миром, где остался мой друг Маркелыч, где были долгие разговоры о народе, искусстве, живописи, где пылали неистовые выяснения отношений.
Вместе с метаниями я отбрасывал какой-то значительный кусок своей жизни, свое развитие прежнее, свою предшествующую историю.
Я шел в мир новых метаний. На агашке въезжал.
Из узкого коридора узкоколейки мы вырвались на простор. Все, что было рассыпано в пестрой теплоте, — деревья, кустарники, поля на горе, и за полями снова лес, и где-то справа за лесом снова дома и поля, — оказалось залитым солнцем, неожиданным многоцветьем, где речная синь поблескивала чистым небом, а в дощатых тротуарах, заборах, крышах — все свежеспиленное, свежеструганое — стоял жар, и от всего этого радостно забилось под ложечкой: что ж, не так уж скверно!
Поселок, куда я приехал, еще названия не имел. Он примыкал к деревне Фаддеево и назывался ДСК — домостроительным комбинатом. Агашка остановилась, и я стал рассматривать горы опилок, и желтым кадмием по зелени — дома за рекой.
К агашке подошли двое: Парфенов Михаил Федорович, директор школы, и Самедов Фаик Самедович, завуч.
С первой минуты я был включен в ритм соленгинской жизни, и оба администратора были рядом. Ночевал я у Фаика. А уже в шестом часу меня поднял Парфенов: договорились за грибами идти. Я впервые тогда столкнулся с этим занятием. И кто знает, может быть, то, что это «впервые» произошло при Парфенове, и сыграло определенную роль в моем отношении к нему. Он никогда потом не был для меня загадкой, и вместе с тем в его характере ощущалась мною некоторая неуловимость. Как в калейдоскопе: строгая ограниченность диапазона и бесконечная вариативность узоров. Уникальность парфеновского калейдоскопа состояла в том, что здесь напрочь исключалась пестрота, любой другой цвет, кроме белого, черного и серого.
Если бы я стал рисовать его лицо, я бы воспользовался треугольничками. Треугольничками ершились черные волосы, как у мальчишки, только что зачесанные назад. Два треугольника пересекали его худое лицо. Щеки были и не
