не обратится к тому, кого спасла. И только теперь я понимаю, что маме незачем было обращаться. Ей достаточно было той негласной платы, которая ощущалась ею в виде реального покоя.
А я этого всего не знал, разумеется. Я хотел во что бы то ни стало быть чистым. Незапятнанным. Поэтому всех погибших «законно» себе в актив зачислил, а всех «незаконных», которые в одиночестве тайно отделились ото всех, из сознания своего совсем вычеркнул: не было никого. Знать не знаю. И вроде бы и мама моя тоже так думала.
Так же, как и я, отделила их, чтобы позабыть навсегда.
А оказалось совсем ее так. И это я понял, когда предложено было мне: «Будет возможность, проведаешь Николая. Вот адрес».
— Обязательно проведаю, — ответил я. А у самого заколотилось под ложечкой: а откуда адрес у тебя? Ах, от его детей! А почему же никто его не проведал? И сам дед Николай написал: «Не надо ко мне ездить. Я живу хорошо. На доску Почета повесили». Теперь (у деда тоже четверо сыновей погибло на войне) хоть и почетов за трудовые дела у него много, а все равно прошлое никто не отменил. И как же мама моя, такая мудрая и осторожная, все же просила меня, чтобы я проведал деда? Меня, который ехал в те края работать. Не в то село, где дед жил, но где-то очень неподалеку. Что же перевесило тогда в мамином сложно скроенном сознании, что она так уж точно решила соединить меня с дедом?
Нет, эти все предположения у меня не возникали тогда.
Я жаждал передать деду мироощущение невиновности. Абсолютной невиновности. Потому я во всех подробностях хотел рассказать ему о себе и о его сестре.
Помню, когда мы приехали в село во время оккупации, мама показала мне один дом.
— Этот дом построил твой отец. В двадцать девятом построил…
— Значит, этот дом наш?
— Никогда не думай, что он наш. И забудь о нем.
— Почему?
— Потом поймешь…
Хозяева этого дома пришли к нам и предложили комнату в доме, который построил мой отец. Мама наотрез отказалась. Я не понимал, в чем дело. Почему надо отказываться от части дома, который построил своими руками мой отец: там и огород был, и сад был, и сараи были, а мы ютились в одной комнате, где было полно народу, и Лена (двоюродная) больная была, пока ее не расстреляли немцы под горой.
Но все равно я на тот дом, который построил отец, больше не смотрел. Он был чужим домом: так надо было, так сказала мама.
И еще о себе. Вальтер, крохотный гаулейтер села, развлекался тем, что на лошади гонялся за мальчишками. На серой огромной лошади с белыми пятнами. Я стоял с мальчишками в очереди за перегоном молочным: его продавали в селе. И каждый из нас всматривался в оба конца улицы: нет ли Вальтера. Но он перехитрил нас. Копыта лошади, серые огромные копыта нависли над забором: это Вальтер с выпученными глазами, смеясь и крича, вылетел на белом коне совсем с неожиданной стороны. Мы — врассыпную. Я бежал, ощущая, что не уйти мне от жаркого дыхания коня, не увернуться от серых копыт. Я упал и прижался к земле, и бидончик мой покатился, и грохот коня надо мной. Я был цел: след копыт конских рядом с моими руками отпечатался, а Вальтер за другими уже гнался. И хохот его раскатывался, прерываясь.
Вспомнилось все это так ясно, что даже здесь, в лесной защищенности, кожа морозцем взялась. Хотелось перебросить память на что-то хорошее, а она снова страшное из детства вытаскивала.
Мне было лет шесть, когда мама поехала в другой город замуж выходить.
О том, как мы хорошо зажили с новым отцом, я деду Николаю не собирался рассказывать, потому что чувствовал — отцу бы это не понравилось. А зажили мы тогда совсем здорово в большом каменном кооперативном доме с садом, с летней кухней, с верандой. В доме было много книг: я и Пушкина тогда всего прочел, и Гоголя, и пьесы Шекспира, и Островского (почему-то любил пьесы читать!). И о Наполеоне прочел, и о Тиле Уленшпигеле, и еще много книг прочел, хотя мне и десяти лет не исполнилось. А потом мы были вынуждены с тем прекрасным домом расстаться. Перед самой войной отчим заболел. Он лежал и бредил. На вешалке висела его телячья шуба: красное с белым, и он говорил, что это человек и что он пришел за его душой. Вскоре отчим оказался в больнице, а через несколько дней, в феврале сорокового года, он скончался. Я слышал, как говорили о том, что яму рыть глубокую очень трудно, потому что земля как железо: лопата звенит. А потом мы оставили дом отчима.
Об этом я не собирался рассказывать деду Николаю.
…Лес кончился.
На зеленом пересеченном покое застыли пепельно-бревенчатые срубы. Ни заборов, ни огородов, ни садов, с чем так свыкся при виде украинских сел. И туча нашла, и ветер шуранулся от нее по траве, отчего пригнутая зелень остротой белой взялась, а лес на другом конце деревни совсем засинел, и крыши рябью дождевой зачернели.
Я бежал уже по лужам, спрашивая, где живет дед Николай. И ожидание родственного мгновения размылось, может быть, этим неожиданным ливневым налетом. Дед Николай так обыденно предлагал мне переодеться, а его старуха, Матрена, совсем беззубая, с добродушной улыбкой, вытаскивала из печки чугунок с молочной кашей, душисто и вкусно стянутой сверху золотисто-белой коркой.
Две соседские девчушки, одна постарше, а другая совсем кроха, прибежали и застыли в дверях, точно вписались в раму, ни дать ни взять двойной портрет, светлой охрой лицо, золотистой — волосы, глаза и платье — просветленная голубизна.
Одну из них, старшую, на какой и держалась вся композиция, дед из рамы выставил (отчего и живописность как в воду канула) и в магазин отослал за покупками. Праздник: племянник приехал.
Я думал увидеть богатыря неслыханной силы — так моя мама рассказывала о нем. А он был как щепка от того бурелома на лежневке: незавидной величины, только руки огромные, с ногтями, похожими на осколки морских раковин, только не с внутренней стороны — розовато-нежные, а с внешней — шершаво-белые, перерезанные темной синевой. Что-то в его руках, в глазах, в комнате было одинаковое. В доме какая-то неухоженность и необжитость, точно он на полустанке — вот-вот закончит свои дела и двинется в путь, в теплый дом, в круг близких, обвиснут вокруг него
