то, что вышел в огород во время комендантского часа), мама была полна какой-то непонятной для меня загадочности. Она вся горела, светилась, была не такой, как всегда. Я наблюдал за нею. Она смеялась, громко разговаривала, точно желая подчеркнуть, что никакой опасности нет. Может, она все это делала, чтобы тем, кто в подполье, было спокойно. А все равно, я это чувствовал, в доме не было спокойно. Испуг, я это видел, застыл в глазах дяди Коли и его жены тети Мили. Они и спали одетыми. А потом случилось неожиданное. Фронт продвинулся на запад, и в селе расквартировались немцы.
Мама мгновенно приняла решение: она прикинется больной тифом.
— Тиф. Майне муттер кранк. Хильфе — так встречал я немцев у порога, и солдаты уходили прочь.
Мне было интересно играть в настоящую войну, я это помню, ни капельки не было сомнений в том, что мы всех обманем. Обманем, раз за это дело так весело и спокойно взялась мама.
Но обмануть не удалось. Одна соседка, как мама выразилась, языкатая очень, подметила что-то и сказала: «Я видела вчера ночью». Ей ответили, что ничего ночью она не могла видеть. Соседка ушла, прикусив губу, и все мы стали ждать: выдаст или не выдаст. Она не выдала. Произошло другое. Однажды поздно вечером мама оделась и снова собралась уходить. Я плакал. Не отпускал мать. Предчувствовал беду.
— Не пущу. Не отпускайте ее! — кричал я. Мама успокаивала. Она верила моим предчувствиям и все же ушла. Не прошло и получаса, как в дверь постучали. Дядя Коля зажег каганец — свернутый из ватки фитиль в блюдце с подсолнечным маслом — и побежал открывать. Я едва не лишился чувств, когда увидел в дверях полицейского.
— Не боишься? — спросил у него дядя Коля.
— Чего? — улыбнулся полицейский.
— Тиф у нас. И у детей температура поднялась.
— Тиф — это не самое страшное.
Он аккуратно поставил винтовку в угол, а сам сел за стол, потер руками, а затем отворил дверцу печки. Там догорали кизяки.
Тетя Миля принесла бутылку самогонки и два стакана. Гость выпил, закусил, встал и спросил:
— А где же ваша тифозная?
— Спит, — ответил дядя Коля.
— Так, так, — улыбнулся с ехидцей он, налил еще себе, а потом встал и направился со стаканом в руке в комнату, где раньше лежала мама.
Я задрожал от страха, когда увидел, как дядя Коля занес над головой гостя пятикилограммовую гирю. Я зажмурил глаза и услышал глухой стук. Полицейский рухнул в дверном проеме. Голова у него съехала набок, один глаз глядел так, будто был стеклянный, а изо рта по подбородку текла кровь. Дядя Коля ударил еще раз, и звук был мягкий, точно он ударил по резине. Тетя Миля задула каганец, и я успел увидеть перекошенное страшное лицо дяди Коли.
В дверь снова постучали. Дядя Коля кинулся в сени, но его остановила тетя Миля:
— Я пойду.
— Грищенко у вас? — крикнули со двора. Это спрашивали полицейского.
— Та вы що з гузну зъихалы, дитвору перелякали, мы уже спимо уси!
— Так не було Грищенка у вас? От чертив хохол, пошел за самогонкой и пропал. У вас ничого нема?
— С этого бы и начинали! — зашумела на крыльце тетя Миля. — А то Грищенку им подавай. Зараз принесу. — Она вбежала в комнату, схватила бутылку со стола и вышла на крыльцо.
Полицейские ушли. Хоть было в комнате и темно, а я все равно видел, как дядя Коля с тетей Милей вытащили мертвого человека в коридор. Я накрылся с головой, сжался в комочек и стал ждать маму. И еще я молился. Мои молитвы были особого рода. Они соединяли в себе надежду и мечту. Придуманный мной молитвенный ритуал был прост: вот если так свернуться в клубочек и сильно-пресильно думать о хорошем, то оно непременно наступит.
Я лежал под одеялом в ознобном мраке, и мне грезилось самое лучшее, что могло быть в тогдашней жизни: тишина, в которой нет страхов, мама, которая любит меня, и горячая горбушка хлеба.
Я верил в чудеса. Тогда, в детстве, родилось во мне свойство: чем больше опасности, тем больше веры в лучший исход.
Тогда чудо тоже пришло. Оно было страшным. Но каких только чудес не бывает на этом свете.
Проснулся я от сильного толчка. Меня едва не сбросило на пол. Я услышал мамин крик во дворе.
Дом шатало, и я продвигался к дверям, держась за стенку. На улице будто гроза.
— Артобстрел. Надо уходить. — Это дядя Коля сказал. Дядя Коля расцеловался со всеми и ушел оврагами с теми двумя.
Через несколько минут мама, тетя Миля с детьми и я бежали по проселочной дороге, а позади нас село заволокло огнем и дымом. Всякий раз, когда грохот раздавался за нашей спиной, мы падали в грязь, и мама прижимала меня к себе, и я слышал, как она молилась: «Господи, спаси нас».
А потом мы снова бежали, и нам казалось, что мы убегаем от снарядов.
— Не могу. Не могу больше! — кричала тетя Миля, держа на руках младшую дочь, старшая была на руках у мамы.
— Деточка, Милечка, еще потерпи! Поднимись, родненькая! — Мама плакала, и тетя Миля подымалась, и мы снова бежали по холодным лужам, по грязи, пока совсем не выбились из сил.
У мамы от страха опухло лицо, и губы облепило лихорадкой, а волдыри на губах лопались, и от этого мне стало еще страшнее, чем тогда, когда рвались почти рядом снаряды.
Мы стояли на вершине холма, откуда хорошо просматривалась наша деревня.
Была совсем необычная, ласковая, теплая и светлая тишина. Солнце взошло. Ровный дым отслаивался от села. Дом, в котором мы жили, исчез. Его разнесло в щепки.
Пить. Дико хотелось пить. Мы не сводили глаз с того места, где под белой оцинкованной крышей стоял наш дом.
— Судьба, — сказала мама.
Тетя Миля плакала молча. У нас теперь не было ни крова, ни одежды. Но мы были живы.
Я многого не понимал тогда. Спрашивал у мамы:
— А почему ты, а не дядя Коля, пошла тогда ночью за теми двумя?
— Нельзя было ему.
— А почему нельзя?
— Там ждали меня.
— Кто ждал?
Мама почему-то не хотела говорить. Я думал: вернется дядя Коля с войны, все у него узнаю. Но он не вернулся с войны. Через полгода пришла похоронка: «Пал смертью храбрых».
А те двое пришли с войны (один из них при службе хорошей был), и я удивился, почему же мама никогда не напомнит о себе, почему
