облачко несет…», «Красивая и тупая», «Залепи свое дуло», «Мать», «Сама козел» и др.).
В «Курице» разрабатывается один из вариантов этого богатого топоса – бытовой: объяснение с негодной во всех отношениях сожительницей (женой?), которая не заслуживает ничего, кроме презрения, но тем не менее оказывается любимой. При этом перечисление претензий к героине сделано не, скажем, несправедливым, чересчур агрессивным и провоцирующим законную отповедь с ее стороны (как в «Разговоре мужа с женой»[338]), а, напротив, вполне убедительным и монологически непререкаемым (самой «курице» слово так и не предоставляется) и даже чересчур изобретательным – как фабульно, таки и стилистически. Тем парадоксальнее финальный – неожиданный, но убедительный – поворот к признанию в любви. Подобный драматический виток – от нескончаемой серии отвержений адресата к его немотивированному приятию в самый последний момент – известный композиционный прием; вспомним насквозь негативное «Грешить бесстыдно, непробудно…» Блока, завершающееся на уступительно-патриотической ноте: Да, и такой, моя Россия, Ты всех краев дороже мне[339].
Стержнем поэтической структуры «Курицы», как часто у ее автора, является ироническое манипулирование до боли знакомыми ролевыми клише. Песня поется в непроницаемо мрачной маске домашнего тирана-зануды, тешащего себя превосходством над партнершей, которую он рисует себе носительницей набора мизогинистских стереотипов, и прежде всего мифа о фатальной неспособности женщин к вождению автомобиля. Этот маскарад естественно располагает к утонченной игре с нарративными ходами, точками зрения, поэтическими интонациями и грамматическими лицами, придающей песне ее неповторимый облик.
Развертывание сюжета строится на чередовании двух различных, но содержательно равноценных типов строф – не куплетов и припевов, а, так сказать, антифонно соревнующихся разных голосов одного и того же лирического «я».
Нечетные строфы написаны одно– и двустопными дактилями, иногда отклоняющимся в сторону дольника, сочетая эффекты стиховой регулярности и разговорно-фарсовой вольности. Рифмовка смежная, последовательно дактилическая и вызывающе каламбурная, исходный импульс которой дает лейтмотивная курица. По содержанию эти строфы – поток издевательских упреков, мысленно адресуемых героине в режиме длящегося настоящего времени. А по форме – серия поэтически все более рискованных каламбуров, иногда на грани смысловой и синтаксической связности.
Нечетным строфам резко противопоставлены четные. Размер в них не трехсложный, а двусложный: 5-стопный хорей (слегка вольный благодаря анакрусам), с исключительно мужскими окончаниями (максимально контрастными к дактилическим) и туповатой тавтологической рифмовкой (в противовес каламбурной игре слов) в двух первых парах строк и нерегулярной, а то и исчезающей – в трех последующих стихах. Завершаются эти 7-строчные строфы однократным восклицанием Курица!, которое возвращает текст к лейтмотиву нечетных строф, а в данном просодическом контексте прочитывается двояко: и дактилически (в духе нечетных строф), и хореически (как усеченная 2-стопная строка с виртуальным скандированием безударного последнего слога).
Подобно нечетным строфам, четные тоже посвящены заочным обвинениям героини, но по поводу не сиюминутной водительской ее бестолковости, а более масштабных прегрешений за более долгий период. Излагаются они подчеркнуто прямолинейно, в совершенном виде прошедшего времени, с минимумом риторических изысков и украшений. Таким образом, применяется прием проведения темы через контрастное разное, причем так, что обвинения не просто удваиваются в силе, но и разветвляются на две сюжетные линии (которые в финале оригинальным образом сплетутся). Заодно в текст проскальзывают признания героя в собственной причастности к прегрешениям героини, тоже готовящие развязку.
Параллельно контрапунктному движению двух типов строф – и с опорой на него – развертывается изощренная игра фабульных тяготений и их грамматических проекций, делающая «Курицу» подлинным поэтическим турдефорсом. Но обратимся непосредственно к тексту.
Заглавие
Слово, вынесенное в заглавие, формулирует, как вскоре выяснится, мнение лирического героя о героине. Применительно к человеку курица означает пренебрежительную оценку его физических или умственных способностей; ср. выражения: мокрая курица; слепая курица; писать как курица лапой. Оно употребляется описательно, в изъявительном наклонении (В школе у меня был ужасный почерк – писала как курица лапой), но чаще в восклицательных, отчетливо ругательных обращениях ко 2-му лицу (Куда прешь, слепая курица?!); есть и промежуточные случаи (Пишешь как курица лапой!).
В заглавии песни выбор между изъявительным и восклицательным наклонением лишь намечен, тяготея, ввиду нарицающей природы заглавий, к описательности. Эта скрытая двусмысленность станет одним из основных поэтических импульсов песни.
I строфа
Курица,
Какая ты курица,
Ну кто так паркуется?
Кто так паркуется?!
Курица,
Смотрит вся улица,
Видит вся улица,
Какая ты курица.
Крутится,
Руль медленно крутится,
Вправо покрутится,
Влево покрутится.
Курится,
Полпачки курится,
Пока под окном,
Паркуется курица.
Первое слово I строфы – та же Курица, но теперь уже в роли оскорбительного обращения, что немедленно подкрепляется появлением местоимения 2-го л. ты, в составе негативной эмфатической формулы Какая ты… Тем самым сразу обозначается установка на интенсивное речевое общение лирического «я» с героиней – общение напрямую и как бы в режиме дискурсивной взаимности, предполагающей ответную реакцию адресатки. Однако эта взаимность останется сугубо виртуальной (героиня голоса не подаст), прямота же будет немедленно проблематизирована. Сюжетно – тем, что вскоре обнаружится физическая дистанция между героем, нервно курящим в комнате, и героиней, совершающей свои жалкие маневры под окном. А грамматически – тем, что дальше речь пойдет в отчужденном 3-м лице, даже при описании поступков героини, к которой герой не перестанет, однако, обращаться на ты. Заодно будет объективирована уничижительная характеристика героини: таковы будут не только слова лирического «я», но и независимые суждения всей улицы.
Нападки на героиню продолжатся путем повторного применения еще одной издевательской формулы – риторического вопроса ([Ну] кто так паркуется?!), еще более эксплицитно, хотя тоже сугубо формально, рассчитанного на ответ, то есть опять-таки поддержание контакта с героиней. Отметим введение неопределенно-личного (грамматически – третьеличного) кто и формы паркуется, ценной сразу в нескольких отношениях: фабульно она вводит мотив парковки, стилистически – каламбурную рифмовку к лейтмотивной курице, а грамматически – обращение к формам 3-го л. ед. ч. наст. вр. несов. вида.
Каламбурная (т. е. фонетически богатая), дактилическая (т. е. трехсложная, длинная), смежная (так сказать, немедленная) рифмовка – это первый жест в сторону стиховой «виртуозности», выдержанной в нарочито ходульном, фарсовом ключе. На изощренной рифмовке каламбурный порыв не останавливается: вскоре он увенчивается дерзкой – на грани озадачивающего слушателя аграмматизма (в смысле Риффатера) – рифмой к лейтмотивной курице: Курится… Полпачки курится. Одновременно в список обвинений вносится первое свидетельство сильнейшего – потенциально губительного (приходится много курить, что, подразумевается, вредно и разорительно), но и впечатляющего (целых полпачки!) – воздействия неадекватной героини на окружающее, начиная с героя. Кстати, элемент невольного восхищения – самой интенсивностью воздействия героини
