– был налицо с первых же эмфаз
(Какая… Кто так… так… Какая…), подспудно, в сочетании с риторической установкой речей героя на взаимность, готовя психологическую мотивировку будущего воссоединения героев. В том же направлении действует наслаждение героя своим издевательским остроумием за счет героини, которую, он, выражаясь по-английски, loves to hate и потому вряд ли сможет бросить.
Форма 3 л. наст. вр. быстро завладевает назойливо точной рифмовкой строфы (курица – паркуется – курица – улица – курица – крутится – курится – курица) и, что существенно, переключает описание героини в заочный третьеличный регистр (контрапунктный к периодическим обращениям к ней же во 2-м л. ед. ч.). Этот грамматический сдвиг, дискурсивно подтверждающий выход лирической героини на объективный простор в качестве мощной силы, был уже отчасти подготовлен употреблением неопределенно-третьеличного кто (в строках 3–4), и в заключительной строке I строфы он окончательно закрепляется за героиней: Паркуется курица. (Ему предстоит сыграть важную роль в организации сюжетной развязки в строфах V–VI).
II строфа
Кто автомобиль тебе купил?
Я автомобиль тебе купил.
Кто сто двадцать тысяч взял в кредит?
Я сто двадцать тысяч взял в кредит.
А кто крыло ударил в тот же день?
Кто сержанту ногу отдавил?
Кто заехал задом в детский сад?
Курица!
Строфа развивает формат риторических вопросов с кто из I строфы, сохраняя наметившуюся осцилляцию между прямым 2-м и отстраненным 3-м лицом и между односторонними нападками и жаждой общения, однако переводит разговор в бесспорно совершившееся прошедшее время. Упреки по-прежнему держатся автомобильной темы, но теперь включают подсчет денежных затрат героя на героиню (первым намеком в этом направлении была полпачка сигарет) и перечисление ее дорожно-транспортных проступков, постепенно расширяющее круг ее губительных воздействий (от которых страдают собственная машина, представитель власти, дети). Фонетически однообразные (мужские, в основном на –И), тавтологические (купил/купил, кредит/кредит) или глагольные (купил/отдавил) рифмы, а там и отказ от рифмовки (в строках 5, 7), и тяжеловесные пары риторических вопросов и предсказуемых, но занудно проговариваемых ответов на них – все эти нарочито унылые ноты вторят переходу от искрометного словесного глумления над всего лишь неуклюже паркующейся героиней к предъявлению ей серьезного обвинительного заключения. (Каламбурный настрой проглядывает разве что в подспудном семантическом расчленении курицы на крыло, ногу и зад…)
Поскольку прямота обвинений продолжает сочетаться с отчужденностью, как пространственной, так и дискурсивной, то все более настойчиво возникает вопрос: что же заставляет героя сохранять связь с героиней? Все явственнее напрашивается ответ, что герою, возможно, льстит его очевидное над ней превосходство и он вдохновляется ее недостатками как материалом для своих словесных пируэтов в нечетных строфах. В пользу продолжения связи говорят и упоминания о затратах на покупку автомобиля: упреки по адресу героини (и отчасти своему собственному) являются и свидетельствами инвестированности героя в совместную жизнь с ней. Так или иначе, напряжение между установками на отвержение и удержание только нарастает.
III строфа
Крестятся,
Бабушки крестятся,
Когда твой Хюндай Аксент
Во дворе появляется.
Дети зовут отца,
Животные прячутся
И птицы подальше
Держаться стараются.
Судится,
Весь двор со мной судится,
И ФСБ уже
Мной интересуется.
Нет яйца,
У дворника нет яйца,
Ему словно в сказке
Снесла его курица!
С возвращением в актуальное настоящее усиливается подхватываемое из предыдущей строфы гротескное нагнетание мифических (отчетливо звучит именно этот обертон) бед, навлекаемых действиями героини. Тут и страхи богомольных старушек, и хрестоматийный ужас малых детей (с отсылкой к пушкинскому «Утопленнику»: Прибежали в избу дети, Второпях зовут отца; Тятя! тятя! наши сети Притащили мертвеца), и эпическое зрелище бегства животных и птиц, как от стихийного бедствия, а в социальном плане – вовлечение в действие сначала гражданских инстанций, а там и грозных органов госбезопасности. Сама героиня, «объективно» приводящая в движение эти события, фигурирует в своем подлинном, интимном 2-м лице лишь мельком, как бы за кулисами, – в виде скромного притяжательного твой при названии марки ее устрашающего автомобиля, который появляется в 3-м л.
Вершиной всей этой серии становится сказочное снесение/отрезание яйца дворнику автомобилем, физически невыполнимое, а в качестве игры слов – вызывающе натянутое, но, конечно, напрашивавшееся в рамках настойчивых попыток лирического «я» каламбурно освоить все составляющие парадигмы «курица»: где курица, там и сносимое ею яйцо. Этот головоломный кеннинг звучит особенно затрудненно благодаря использованию разноударной рифмы не́т яйца́ / ку́рица́ (привычное сверхсхемное полуударение на клаузулах нечетных строк достигает здесь, наконец, полной ударности); своей нарочитой «невозможностью» он вторит общей теме необъяснимой – и все более интригующей – привязанности героя к героине.
IV строфа
Кто тебе купил твои права?
Я тебе купил твои права.
Чем тогда я думал, угадай?
Жопою я думал – не гадай.
А кто отстать навеки обещал?
Кто оральный праздник мне сулил?
Кто все обещанья не сдержал?
Курица!
Развивается, по-прежнему в режиме риторических вопросов, серия суровых обвинений в прошедшем времени: героиня глупа, права у нее купленные, ее эротические прелести остаются неиспользованными, она надоела герою (то ли своими приставаниями в связи с машиной, то ли вообще) и всячески обманула его ожидания. Постепенно ее достоинства сводятся к нулю, еще больше усугубляя тайну ее желанности. Вернее, готовя романтическую ее разгадку – в духе Михаила Кузмина: …любила, потому что полюбила, а не за те или иные конкретные достоинства («Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было…»), да и «Нинки» Высоцкого, с которой «Курица» перекликается фонетически и морфологически сходной обсессивной дактилической рифмовкой именно на тему «негодности, но желанности» героини:
– Постой, чудак! Она ж наводчица! Зачем? – Да так! Уж очень хочется! <…> И с нею спать – ну кто захочет сам? – А мне плевать, мне очень хочется <…> Она ж сама ко всем ведь просится… – А мне чего, мне очень хочется. – Она ж хрипит, она же грязная, И глаз подбит, и ноги разные, Всегда одета, как уборщица… – Плевать на это – очень хочется. Все говорят, что не красавица, А мне такие больше нравятся. Ну что ж такого, что наводчица? А мне еще сильнее хочется.
Параллельно выясняются и собственные несовершенства героя, тоже виновного в сложившейся ситуации: его собственная глупость (жопою я думал) и незаконные транзакции (купил права – вдобавок к законной покупке
