тоже, — признался он.
— А…
— Это брата. У него их пять штук, вот я один и позаимствовал.
— Это сигареты?
— Папиросы. Русское изобретение, — не без гордости заметил Борис, снова искоса взглянув на коллегу по несчастью.
— Ваш брат разве не заметит пропажу? — поинтересовался «Гаспар Вакка».
— Не заметит, — небрежно махнул рукой Протасов. — Он их для того и держит, чтобы дарить.
— То есть как это?
— Нет ничего проще, как в процессе беседы достать портсигар, предложить угоститься, а когда собеседник похвалит вещицу — вручить в качестве подарка.
— Не накладно ли будет, одаривать всех встречных? — черногорец не смог сдержать усмешки.
— Не накладно, — в свою очередь ухмыльнулся граф. — Это посеребрённая латунь, а не чистое серебро. Но дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. К тому же портсигары в самом деле выполнены со вкусом — вот, взгляните на крышку, — он снова достал металлическую коробочку и протянул её черногорцу. На крышке был выбит гордо вскинувший голову олень с ветвистыми рогами, замерший среди лесной чащи. — А для курильщика и сами папиросы интересны.
— Ловко, — оценил Владич, возвращая портсигар. — Кто же ваш брат, что ему так необходимы подарки для собеседников?
— Секретарь посольства. Вы его видели. Он предлагал капитану отправить меня на двадцать дней на гауптвахту, — гардемарин нерешительно протянул портсигар коллеге по наказанию. — Может, всё-таки возьмёте?
— Я же не курю. Да и портсигар не ваш.
Протасов нахмурился и с минуту молчал, прикусив нижнюю губу и о чём-то напряжённо размышляя. Потом, резко вскинув голову, глаза в глаза посмотрел на сидящего рядом черногорца.
— Хочу извиниться, сеньор Вакка.
— За что?
— За свою несдержанность.
Драган настороженно прищурился:
— Вы извиняетесь за дуэль?
— Нет. Дуэль вышла знатная, — Борис залихватски хлопнул себя по боку, но тут же поморщился. Владич знал, что под матросской курткой тело гардемарина туго перебинтовано, и что раны, оставленные кортиком молодого господаря, только-только начали заживать. У самого черногорца точно такая же повязка стягивала предплечье до сих пор саднящей левой руки.
Русский помолчал секунду-две и продолжил:
— Хочу извиниться именно за несдержанность, из-за которой я во время дуэли… Вышел за рамки правил.
— А… — понимающе кивнул «Гаспар Вакка».
— Да.
— Так это не было намеренно?
— За кого вы меня принимаете?! — Борис даже дёрнулся, будто собираясь вскочить на ноги.
— Не кипятитесь, сеньор граф. Вы же только что извинялись за несдержанность.
Сердито сопящий Протасов разом остыл и, коротко хохотнув, снова опёрся спиной о прохладную кирпичную стену:
— Ваша правда. Эдак мне нужно будет извиняться дважды.
— Не нужно. Я подозревал, что там, в саду, всё вышло случайно, так что извинения приняты.
— Если извинения приняты — я бы также хотел вас поблагодарить за ваше заявление капитану. Вы ведь спокойно могли промолчать. Почему не промолчали?
— Потому что это было бы подло, — медленно, будто рассуждая, сказал Драган. — В конце концов, я жаждал этой стычки не меньше вашего.
— При этом мы оба знаем, что причин для неё не было ровным счётом никаких, — рассеянно заметил Борис, отрывая с каната, на котором сидел, комочек затвердевшей смолы, и кидая его в воду.
— Пожалуй.
Гардемарин вдруг снова принялся рыться по карманам, а потом протянул черногорцу наваху с широким, чуть изогнутым лезвием.
— Что это? — непонимающе нахмурился Владич.
— Это — моё. Примите в подарок.
— Вам непременно хочется меня чем-то одарить?
Складной нож на раскрытой ладони русского слегка качнулся, словно тот взвешивал его — или свои слова.
— Думаю, человека чести нельзя одарить за то, что он поступает как человек чести.
Молодой господарь склонил голову в знак согласия.
— В то же время я обязан вам жизнью. Надеюсь, когда-нибудь мне представится шанс оплатить этот долг — а пока пусть нож будет у вас. Как напоминание.
— Не уверен, что смог бы вас убить, — тихо заметил черногорец.
— Счастье, что мне не пришлось проверить. И даже если так — не забывайте: мне обещали кандалы и разжалование, а это… — гардемарин покачал головой.
— Я слышал, что в России считается дурной приметой дарить клинок? — Драган рассматривал наваху, но не делал ни малейшего движения, чтобы взять её.
— Суеверия, — усмехнулся Борис, но тут же посерьёзнел. — Впрочем, на такой случай у нас принято давать взамен мелкую монетку.
Владич улыбнулся и, в свою очередь пошарив по карманам, извлёк серебряную лиру. Монета легла на ладонь русского, сложенный нож рукояткой вперёд перекочевал в руки черногорца.
* * *
Пятнадцатилетний гардемарин последнего курса навигацкой школы повис на левой руке, уцепившись за карниз крыши. Правой рукой нашарил ниже по стене массивный оконный сандрик, перехватился, повис уже на нём — и сразу вслед за тем нащупал ногой подоконник. Носком сапога осторожно открыл скрипучие деревянные ставни, толкнул остеклённые створки — и шагнул в раскрытое окно. Метрах в десяти ниже этого окна, едва различимое в темноте по редким проблескам луны на острых рёбрах мелких волн, тихо шелестело море.
Парень неслышно, как кошка, соскользнул с подоконника на паркет, оглянулся не без самодовольства на распахнутое окно, потом потянулся и шагнул к постели.
— Нет смысла ложиться всего на пару часов.
Скрипнуло колёсико, и едва тлеющий на фитиле керосиновой лампы огонёк разгорелся, осветив стол и кресло возле него. Капитан Балач, которому шёл уже девяносто первый год, поднялся на ноги. Двигался он медленно, с трудом. Усы и волосы за минувшие десять лет стали длиннее, морщины глубже врезались в кожу, и мелкая дрожь рук, похожая на лихорадочный озноб, не оставляла слабеющее тело ни на секунду. Только глаза остались такими же, как прежде — зоркие глаза моряка, привыкшего всматриваться в просторы бескрайней сини неба и моря, сливающихся у горизонта в единое целое.
— Я не хотел разбудить вас, наставник, — молодой Владич говорил спокойно, хотя тем временем лихорадочно соображал, как ему лучше поступить, и что именно известно хозяину дома, а о чём тот может только догадываться.
— Очень любезно с твоей стороны, — кивнул Вук. Движение головы получилось каким-то птичьим, чуть дёрганым и неровным. — Полагаю, ты также не забыл, что сегодня у тебя экзамен?
— Я помню, наставник.
— В таком случае, мы имеем дело с обычной беспечностью юности, — вздохнул капитан и взял в правую руку узловатую трость, прислонённую к подлокотнику кресла. Опираясь на неё, Балач сделал несколько шагов, и теперь их с учеником разделял какой-то метр. — Ты, разумеется, уверен в своих силах и в том, что справишься не хуже других?
Драган почёл за лучшее промолчать. Длинные усы старика шевельнулись, обозначая насмешливую улыбку:
— Благоразумно. Не говори, если нечего сказать. Люция — красивая девушка.
Парень ожидал расспросов, но прямое
