нашем полном распоряжении.
— Есть хочу, — посмотрела я на кашу с выражением человека, которому предложили есть старые обои.
— Суп сварим, — откликнулся Артем из-за моей спины.
Я обернулась. Он стоял в дверях кухни, прислонившись к косяку, босой, в спортивных штанах и футболке. Руки скрещены на груди, взгляд ленивый. И от этого ленивого домашнего Артема у меня вело голову сильнее, чем от Артема в костюме, потому что костюм был броней, а спортивные штаны — капитуляцией.
— Ты умеешь варить суп? — удивилась я.
— Умею варить суп, кашу и тушенку с макаронами. Это весь мой репертуар, но суп в него входит.
— Суп из чего?
— Из того, что есть. Картошка, морковь, лук, вода, соль. Все, что нужно нормальному человеку.
— А ненормальному?
— Ненормальному нужно оливковое масло и десертная карта. Но ненормальный потерпит.
Кухня Зинаиды Павловны была маленькой, тесной и жаркой. Газовая плита с тремя конфорками, одна из которых зажигалась только с третьей попытки. Потемневшая от времени разделочная доска, три тупых ножа, кастрюли, сковородки и поварешка с погнутой ручкой.
Артем встал к плите. Я замерла рядом и уставилась на него. Кухня была настолько маленькой, что «рядом» означало плечо к плечу, и если кто-то из нас поворачивался, то задевал другого локтем, бедром или рукой.
— Чисти картошку, — распорядился он. — Четыре штуки, крупных. Показать как?
— Сама знаю, как чистить картошку, — огрызнулась я. — Одной лентой, как Мария у нас дома.
— Когда ты успевала за ней смотреть? Сидела с ней, пока изображала голодовку из-за перебора калорий?
— Это была осознанная детокс-программа, а вовсе не голодовка.
— Картошку чисть, осознанная.
Я чистила. Артем стоял рядом и нарезал лук, его руки двигались и нож в пальцах выглядел продолжением руки. Я смотрела на его пальцы и вспоминала, как вчера они скользили по моей спине с ромашковым кремом. Криво порезала картошку. Он, разумеется, заметил.
— Кубиками, Ермолова. А это рубленая абстракция.
— Это кубики.
— Это Пикассо. Кубики ровные, одного размера, чтобы варились одинаково. Давай покажу.
Артем встал за мной, положил свою ладонь поверх моей на ноже и повел. Его грудь прижалась к моей спине, подбородок оказался у моего виска, пальцы лежали на моих, и нож прошел через картошку ровно, как по линейке. Аккуратный белый кубик упал на доску.
— Вот так, — его дыхание шевельнуло волосы на моем виске.
— Поняла, — буркнула я, чтобы не выдать волнения.
Он не отодвинулся. Стоял за мной и смотрел, как я режу второй кубик и третий, и его теплое тело было так близко, что я чувствовала каждый его вздох спиной. Мне хотелось откинуть голову ему на плечо и послать картошку к черту, но суп нужно было сварить, и я держалась.
Артем отступил. Вернулся к плите и поставил воду. Кухня наполнилась паром, стало еще жарче. Его футболка потемнела на спине от пота, а я резала кубики и косилась на темную полоску между лопаток.
Суп закипел.
— Картошку клади, — велел Артем.
— Подожди. Я хочу сначала морковь кинуть, она, вроде, варится дольше.
Он повернулся ко мне. Я стояла с морковкой в одной руке и ножом в другой.
— Ермолова. Я этот суп варил в казарме на тридцать человек. Картошку первой, она задает густоту.
— Морковь переварится и потеряет цвет.
— Это суп, а не выставка импрессионистов. Клади картошку.
— Я положу морковь первой, и мы посмотрим.
Мы стояли в тесной кухне, уставившись друг на друга. Он с поварешкой, я с морковкой. Кастрюля булькала между нами, пар поднимался к низкому потолку. Мне нравился этот нелепый спор о порядке овощей в чужой кастрюле, хотя казалось, что никто из нас понятия не имел, что именно мы делаем.
— Одновременно, — предложила я. — Компромисс.
Его бровь приподнялась.
— Ладно. Одновременно.
Я бросила картошку и морковь в кипящий бульон разом, а потом принялась танцевать нечто вроде победного танца. Артем прикрыл лицо ладонью и покачал головой.
— Теперь лук. Обжарь на сковородке, масло видел на верхней полке.
Я потянулась, встав на цыпочки, но кончики пальцев едва доставали до бутылки. Артем шагнул ко мне и потянулся сам, через мое плечо. Его тело прижалось к моему сзади — грудь, живот, бедра. Рука прошла мимо моей щеки, он снял бутылку с полки. Я стояла, зажатая между ним и мебелью, чувствуя его тепло и запах дезодоранта, который мне даже нравился.
— Масло, — произнес Артем мне в ухо. И не отодвинулся.
— Спасибо, — ответила я. И не повернулась.
Мы стояли так несколько секунд. Кастрюля булькала, пар поднимался, но весь мир сузился до его тела за моей спиной и бутылки масла, которую я сжимала в руке так, будто от нее зависела моя жизнь.
Потом он отступил. Я выдохнула и повернулась к сковородке. Мы оба делали вид, что ничего не произошло, и оба понимали, что лжем себе.
Я жарила лук, от него и жары у меня текли слезы. Артем помешивал суп, наши локти то и дело сталкивались.
— Не пережарь, — заглянул он в мою сковородку. Для этого ему пришлось наклониться через мое плечо, его щека оказалась рядом с моей, и я чувствовала его щетину на своей скуле. — До золотистого, а не до коричневого.
— Я вижу.
— Ты плачешь. Тебя суп обидел?
— Это пот, Лебедев. Тут смертельно жарко.
Он протянул руку и вытер мне слезу с щеки. Его теплый большой палец медленно прошелся по скуле, потом проследовал по виску и заправил прядь волос за ухо. Лицо Артема было в десяти сантиметрах от моего, и в его темных серьезных глазах я прочитала ровно одно намерение.
Он наклонился. Его губы коснулись моих — мягко, медленно и так желанно. Я вцепилась свободной рукой в его футболку, а второй все еще держала лопатку над сковородкой.
— Лук горит, — прошептал он мне в губы.
— Твою ж… — рванулась я к сковородке. Лук дошел до темно-золотистого, балансировал на грани, но до коричневого не потемнел. Я сняла сковородку и перевела дух.
— Контроль, Ермолова, — ухмыльнулся Артем. — Контроль — основа кулинарии.
— Ты меня поцеловал, когда я жарила лук. Это саботаж, а вовсе не контроль.
— Это мотивация.
— Мотивация — это когда целуют после. А когда во время — это диверсия.
— Запомню
